^Наверх

капелюшников конец российской модели рынка труда









видеозаписи публичных лекций « публичные лекцииэкономика

Конец российской модели рынка труда?

Мы публикуем полную стенограмму известного российского экономиста, специалиста в области прав собственности и рынка труда, заместителя директора Центра трудовых исследований ГУ?ВШЭ, доктора экономических наук Ростислава Капелюшникова, прочитанной 2 апреля 2009 года в клубе — литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции « .Ростислав Капелюшников окончил экономический факультет Московского государственного университета (МГУ) им. М.В.Ломоносова в 1973 году, аспирантуру Института мировой экономики и международных отношений РАН в 1976 году. После окончания аспирантуры Ростислав Капелюшников работал главным научным сотрудником Института мировой экономики и международных отношений РАН. С 1991 года был сотрудником Центра предпринимательских исследований «Экспертиза. С 1993 года — ведущий эксперт фонда «Центр политических технологий. С 2001 года Ростислав Капелюшников является заместителем директора Центра трудовых исследований ГУ-ВШЭ. Область научных и профессиональных интересов: теория прав собственности, экономика труда, история и теория классического либерализма, трансакционная экономика, институциональная экономика, история экономической мысли, теория и история либерализма. Ростислав Капелюшников — автор многочисленных статей и книг, среди которых «Экономическая теория прав собственности (методология, основные понятия, круг проблем) (М. ИМЭМО РАН, 1991), а также переводчик и научный редактор переводов на русский язык работ Фридриха Хайека, Рональда Коуза, Гэри Беккера.

См. также:

Текст лекции

Ростислав Капелюшников (фото Наташи Четвериковой)Добрый вечер. Спасибо большое за возможность выступить в этом замечательном месте. Нашу сегодняшнюю встречу я рассматриваю как свидетельство повышенного интереса и повышенной тревоги, которые сейчас вызывает все, что так или иначе связано с рынком труда. На своем пути я предвижу две сложности. Во-первых, я не уверен, что тот поворот темы, который я собираюсь ей придать, отвечает ожиданиям собравшихся. Но без попытки системного взгляда на текущую ситуацию, боюсь, мой рассказ превратился бы в бесконечный поток цифр (хотя сразу хочу предупредить, что цифр будет предостаточно). А если такую попытку предпринимать, то она потребует более или менее пространного экскурса в прошлое российского рынка труда. Во-вторых, я совершенно не представляю, насколько свободно собравшиеся ориентируются в данном круге проблем. Поэтому если по ходу изложения потребуются какие-то технические комментарии, я готов их делать сразу, не откладывая до более поздней стадии общего обсуждения. Также я не исключаю, что меня будет заносить в дебри узко специальных вопросов. И в таком случае я попрошу Бориса меня останавливать и направлять, куда надо.Итак, мое сегодняшнее сообщение посвящено судьбе российской модели рынка труда.Под моделью я буду понимать набор устойчивых институциональных и функциональных характеристик, присущих тому или иному рынку труда и выделяющих его среди рынков труда других стран. Говоря проще, это то, как участники рынка труда взаимодействуют друг с другом и как они реагируют на различные шоки: положительные и отрицательные, на стороне спроса и на стороне предложения, локальные и глобальные. Каждая модель задает свое особое распределение издержек и выгод, свою особую конфигурацию выигравших и проигравших.Я напомню, что в начале 1990-х годов, также как и сейчас, в России царил дикий страх перед перспективой сверхвысокой безработицы. Тогда, также как и сейчас, этот страх в значительной мере подпитывался ожиданиями грядущих политических и социальных катаклизмов. Эксперты соревновались, кто даст самый леденящий душу прогноз. Никто не сомневался, что Россия обречена на безработицу не меньше, чем США во время Великой депрессии, то есть порядка Все были уверены, что Россию в сфере занятости ждет неминуемая катастрофа, и вопрос состоял лишь в том, можно ли что-то сделать, чтобы так или иначе смягчить последствия этой катастрофы.Но этим предсказаниям прогнозистов-катастрофистов не суждено было сбыться. Развитие российского рынка труда пошло по совершенно иному пути. На нем не было ни массовых сбросов рабочей силы, ни резкого подскока безработицы, ни сильного провала в занятости. Это расхождение как с исходными ожиданиями, так и с тем, что наблюдалось на рынках труда других постсоциалистических стран, заставило подозревать, что мы имеем дело не со случайной аберрацией, а с системной реакцией — с чем-то таким, что заслуживает название модели. Британский экономист Ричард Лэйард высказал мысль о существовании особого российского пути подстройки занятости; я предпочитаю использовать более общий термин и говорить и специфической российской модели рынка труда.Сразу скажу, что как на этапе кризиса, так и на этапе последующего подъема поведение российского рынка труда оставалось во многом странным и нестандартным. Но сейчас, когда российская экономика, а вместе с ней и рынок труда вступают в новую фазу своего существования, многие эксперты с уверенностью заявляют, что прежней модели рынка труда настал конец — что теперь все будет иначе, не так как в 1990-е годы. «Не так — значит по более или менее хрестоматийному сценарию: волна массовых увольнений; подскок безработицы вверх; и, если этот подскок будет очень сильным, то со всеми причитающимися по такому случаю социальными и политическими последствиями. Цель моего сообщения и состоит в том, чтобы попытаться обсудить этот вердикт: насколько он оправдан и можно ли считать его окончательным.Но сначала мне придется остановиться на том, что же это за чудо-юдо такое — российская модель рынка труда, каковы ее отличительные черты, чему же, как предполагается, приходит конец.На этом слайде в концентрированном виде отражен особый алгоритм функционирования российского рынка труда. Здесь представлены три кривые: изменения занятости, изменения ВВП и изменения реальной заработной платы. В кризисный период ВВП сократился занятость — только Это значит, что каждый процентный пункт сокращения производства сопровождался снижением занятости только на 0,3 процентных пункта. За те же годы реальная заработная плата упала в три раза. После вступления российской экономики в фазу подъема эти тенденции как бы развернулись на 180 градусов: ВВП вырос занятость — а реальная заработная плата — более чем в три раза. Таким образом, фирменным знаком российской модели рынка труда можно считать низкую эластичность занятости по выпуску, то есть слабую чувствительность занятости к любым встряскам в экономике.Естественно полагать, что при такой более или менее стабильной занятости нужно ожидать не слишком высокой безработицы. И в российском случае это оказывается действительно так. Здесь изображены кривые изменения общей и регистрируемой безработицы. Из этого графика видно, что рост обще безработицы в России был очень медленным и постепенным, что она лишь на короткий период превысила отметку 10% и что после того, как российская экономика вступила в фазу подъема, общая безработица стремительно пошла вниз и в середине 2008-го года находилась в где-то промежутке между 5% и чертой российского рынка труда был устойчивый кратный разрыв между общей и регистрируемой безработицей, это хорошо видно на том же графике. Наверное, здесь я должен пояснить, что такое общая и что такое регистрируемая безработица и чем они отличаются. Общая безработица (или, как ее еще называют, безработица по методологии МОТ) во всем мире определяется на основе специальных обследований рабочей силы. В рамках этих обследований безработным признается человек, который отвечает трем критериям: у него нет работы, он работу ищет и он готов к ней приступить. Таким образом, студент, который на последнем курсе вуза ищет, куда бы ему пойти работать после получения диплома, не является безработным, потому что он не готов приступить к работе прямо сейчас — он относится к экономически неактивному населения. Точно также экономически неактивными являются домохозяйки, неработающие пенсионеры, ну, и все лодыри и тунеядцы, которые не хотят заниматься общественно полезным трудом. Зарегистрированными безработными признаются люди, которые пришли в государственную службу занятости, их поставили на учет и присвоили им статус официальных безработных. Этот статус дает им определенные права, в том числе и на получение пособий.Однако гораздо интереснее количественного разрыва между общей и регистрируемой безработицей другое. Вы видите, что кривая общей безработицы и кривая регистрируемой безработицы имеют разную форму. Пик общей безработицы был достигнут в 1998-м году а регистрируемой — в 1996-м Получается, что ситуация на рынке труда продолжала ухудшаться, а регистрируемая безработица уже пошла вниз. И наоборот: в посткризисный период ситуация на рынке труда последовательно улучшалась, но несмотря на это было несколько эпизодов, когда регистрируемая безработица вдруг начинала идти вверх. Это означает, что в российских условиях регистрируемая безработица является в значительной мере рукотворным феноменом: ее динамика определяется не столько объективными тенденциями на рынке труда, сколько организационными и финансовыми возможностями Государственной службы занятости, которая отвечает за поддержку безработных. Когда эти возможности расширяются, регистрируемая безработица идет вверх — что бы в это время ни происходило на рынке труда; и, наоборот, когда они сужаются, регистрируемая безработица идет вниз — опять-таки что бы в это время ни происходило на рынке труда.Этот график (а на нем России соответствует красная линия) показывает, что в российских условиях общая безработица действительно была ниже, чем в большинстве других стран с переходной экономикой. Ее уровень никогда не достигала пиковых значений, которые наблюдались во многих из них. (Например, в первой половине 2000-х годов в Словакии, Болгарии, Польше безработица колебалась вблизи отметки цифра, совершенно непредставимая для российского рынка труда.) Видно также, что накануне нынешнего кризиса Россия входила в группу постсоциалистических стран с самой благополучной ситуацией на рынке труда. А это аналогичный график для регистрируемой безработицы. В данном отношении Россию вообще можно считать абсолютным рекордсменом, потому что больше нигде такой устойчиво низкой регистрируемой безработицы не было.Эти наблюдения ставят перед нами достаточно сложную проблему. Чем можно объяснить такую относительно стабильную занятость и такую относительно умеренную безработицу? И это при том, что переходный кризис в России по своим масштабам и продолжительности являлся практически близнецом Великой депрессии в США и протекал намного тяжелее, чем, скажем, в странах Центральной и Восточной Европы.Предположение, которое приходит в голову первым, — крайне низкая подвижность российской рабочей силы. В 1990-е годы это объяснение пользовалось огромной популярностью. Тогда не было отбоя от тех, кто утверждал, что российские предприятия и российские работники ведут себя совершенно нерыночно. Казалось вполне естественным, что российские работники должны бояться тронуться с места, держаться за свою работу из последних сил и страшиться выхода на открытый рынок труда. Одновременно казалось естественным, что руководители российских предприятий — это патерналисты, которые должны заботиться о судьбе своих работников и поэтому не выбрасывать их на улицу. В условиях такого бездействия с обеих сторон действительно не было бы ничего удивительного ни в поддержании относительно стабильной занятости, ни в поддержании относительно низкой безработицы — по крайней мере, на определенной дистанции.С этим объяснением все хорошо кроме того, что оно полностью противоречит всему, что реально происходило и происходит на российском рынке труда. По показателям движения рабочей силы он всегда оставлял далеко позади рынки труда всех других стран с переходной экономикой. Коэффициент валового оборота рабочей силы, который рассчитывается как сумма коэффициентов найма и выбытия, составлял на нем Парадоксально, но в кризисный период российские предприятия поддерживали на высокой отметке найм, а в посткризисный период сохраняли высокие темпы выбытия. Ежемесячно примерно 1 миллион работников уходили с предприятий и около 1 миллиона на них приходили. В течение каждого года такое крупномасштабное перетряхивание персонала затрагивало примерно треть всех занятых.Другой парадоксальной чертой российского рынка труда являлось преобладание увольнений по собственному желанию. Увольнения по инициативе работодателей так и не получили на нем заметного распространения и составляли максимум 1-2% от численности работников. Даже с учетом возможной маскировки части вынужденных увольнений под добровольные, трудно усомниться, что подавляющую часть покидавших предприятия работников составляли те, кто делали это по собственной инициативе.Если объяснение, связанное с низкой межфирменной мобильностью рабочей силы, не проходит, то в чем же тогда дело? Как же все-таки российскому рынку труда удавалось поддерживать стабильную занятость и невысокую безработицу? Здесь можно указать на действие двух фундаментальных механизмов.Первый — это гибкое рабочее время. На этом «раритетном графике представлена кривая изменения среднего количества дней, отработанных в течение года одним рабочим в промышленности, с начала 1950-х до середины 1990-х годов. На нем мы видим два отчетливых провала: более поздний приходится на 1990-е годы, а более ранний — на начало 1960-х. Что такое более ранний эпизод? Это переход с шестидневной на пятидневную рабочую неделю. Но тот переход был чисто «счетным, поскольку одновременно с этим была увеличена продолжительность рабочего дня. То, что случилось в российской промышленности в первой половине 1990-х годов, было по своим масштабам сопоставимо с тем провалом, но только на этот раз сокращение продолжительности рабочего времени было уже абсолютно реальным. По расчетам, она стала почти на полтора месяца короче! В других странах с переходной экономикой близко ничего похожего не было.Сокращение продолжительности рабочего времени производилось предприятиями в двух основных формах — либо в форме вынужденных отпусков, либо в форме перевода работников на неполное рабочее время. На этом графике вы видите, что в худшие кризисные годы до 7-8 млн. работников уходили в вынужденные отпуска и до 6-7 млн. переводились на неполное рабочее время. Очевидно, что такое поведение показателей рабочего времени должно было способствовать стабилизации занятости: если в плохие времена его продолжительность уменьшается, необходимость в сокращении численности персонала делается не такой острой; точно так же если в хорошие времена его продолжительность увеличивается, потребность в привлечении дополнительных работников становится меньше. Таким образом, гибкое рабочее время становится эффективным стабилизатором занятости.Еще более важным механизмом, способствовавшим стабилизации занятости и сдерживанию роста безработицы, являлась гибкая цена труда. В российских условиях она обеспечивалась несколькими основными способами. Во-первых, путем инфляционного обесценения заработков, когда в периоды высокой инфляции предприятия могли либо вообще не повышать номинальную зарплату, либо повышать ее в меньшей пропорции, чем росли цены. Во-вторых, в структуре заработков российской рабочей силы значительное место занимают премии и другие поощрительные выплаты — то, что называется переменной частью оплаты труда. Величина этой переменной части завязана на экономические результаты деятельности предприятий и колеблется вместе с ними. Таким образом, менеджеры могут увеличивать или уменьшать оплату труда работников в прямой зависимости от того, что происходит на их предприятиях. В-третьих, широкое распространение на российском рынке труда получил такой достаточно необычный феномен как задержки заработной платы. С теоретической точки зрения их можно определить как беспроцентное вынужденное кредитование работниками своих предприятий, при котором сроки погашения кредита определяются самим заемщиком. Во второй половине 1990-х гг. это явление приняло просто ужасающие масштабы. И последнее: пожалуй, самым пластичным элементом российской системы оплаты труда являлись «теневые выплаты (в конвертах и т.д.). Обычно именно скрытая оплата первой реагировала на любые перепады рыночной конъюнктуры: ведь резкое сокращение или даже полное урезание «конвертных выплат можно провести практически мгновенно.Этот график показывает, что происходило помесячно с реальной заработной платой в период 1990-2000-х годов. Мы видим, что ее падение в кризисный период не было монотонным. Фактически оно было осуществлено в три «прыжка, причем все они были спровоцированы сильнейшими негативными макроэкономическими шоками. Первый был связан с либерализацией цен в январе 1992 г. когда реальная заработная плата обесценилась на треть, второй — с так называемым «черным вторником в октябре 1994 г. когда она уменьшилась более чем на четверть, и, наконец, третий — с августовским дефолтом 1998 г. когда ее снижение составило свыше Интересно сравнить динамику реальной заработной платы с динамикой занятости на предприятиях, которая также представлена на этом графике. Глядя на ломаную, непрерывно прыгающую то вверх, то вниз кривую изменения оплаты труда, мы могли бы в мельчайших деталях реконструировать все то, что происходило с российской экономикой в течение этих десятилетий. В отличие от этого глядя на ровную, гладкую кривую изменения занятости, мы даже не смогли бы сказать, к какой экономике она относится и что там происходило: никаких откликов на шоки, которые один за другим обрушивались на российскую экономику, на ней не видно.На этом слайде представлена покомпонентная структура заработков для основных отраслей российской экономики. Нетрудно заметить, что доля переменной части оказывается, как правило, выше в тех отраслях, чье экономическое положение лучше. Эта зависимость становится еще более четкой, если с уровня отраслей перейти на уровень отдельных предприятий. Более того, эта закономерность работает не только в пространстве, но и во времени: так, если в кризисном 1998-м году доля переменной части в фонде оплате труда российских предприятий составляла около то в сверхблагополучном 2007 г. почти этот график отражает динамику реального объема задолженности по оплате труда. Мы видим, как росла гора долгов по зарплате, каких немыслимых размеров они достигли к 1998 г. когда примерно три четверти работающего населения сталкивались с задержками. Сторонний наблюдатель мог бы подивиться, каким образом, общество, где такая масса людей не получает платы за свой труд, вообще не распадается на части. Однако после того как российская экономика вступила в период подъема, эта гора начала быстро таять. И сейчас долги по заработной плате — это совершенно копеечные величины (естественно, по меркам 1990-х годов).На следующем слайде показана сравнительная динамика официальной заработной платы и суммарной заработной платы с включением неофициальных выплат. Видно, что неофициальные выплаты составляли около 50% от официальных, причем в посткризисный период соотношение между ними почти не менялось. Другими словами, даже в условиях быстрого экономического роста неофициальные выплаты оставались крайне популярными и продолжали широко использоваться.Все нестандартные механизмы приспособления, которые мы обсуждали, имеют одну общую черту — они носят полуформальный или неформальный характер. В большинстве случаев они действуют либо в обход законодательных ограничений либо вопреки им. Результатом этого оказывается деформализация отношений между работниками и работодателями. Трудно представить, чтобы, например, члены профсоюза собирались и голосовали за резолюцию о том, сколько денег в форме «конвертных выплат им следует потребовать от работодателя. Договоренности о таких выплатах — вещь интимная и обсуждаются всегда один на один. Но господство неформальных отношений возможно только в условиях слабого контроля за соблюдением норм трудового законодательства и свидетельствует о неэффективности системы инфорсмента, действовавшей на российском рынке труда.На этой диаграмме представлена простейшая типология рынков труда, при построении которой используются две оси. Первая — это жесткость трудового законодательства, вторая — это эффективность механизмов контроля за его соблюдением. Российскому рынку труда в этой системе координат более всего соответствует ячейка 2 — сверхжесткая система нормативного регулирования при крайне неэффективных механизмах инфорсмента.Описанная модель не поддается однозначной оценке в нормативных терминах. С одной стороны, экономические издержки, связанные с ее функционированием, оказываются достаточно высокими (для экономии времени я не буду на них останавливаться). Но, с другой стороны, социальные издержки оказываются, напротив, достаточно низкими. Как ни странно, российская модель рынка труда способствовала смягчению негативных социальных последствий, которыми сопровождался переход к рыночной системе. Во-первых, в условиях господства неформальных трудовых отношений агенты начинают ориентироваться на индивидуальные, а не коллективные стратегии приспособления, что снижает риск масштабных социальных конфликтов. Во-вторых, в рамках такой модели не возникает сложной и трудноразрешимой проблемы долгосрочной безработицы. В-третьих, благодаря гибкости заработной платы в сторону понижения малопроизводительные работники не отсекаются от рынка труда, а сохраняют возможность оставаться занятыми, хотя и за невысокую зарплату. В-четвертых, издержки приспособления не падают на какую-то ограниченную группу, например, безработных или работников с низкой производительностью, а распределяются по значительно более широкому кругу участников рынка труда (в виде сокращающегося рабочего времени, снижающейся заработной платы и т.д.). Но, в-пятых, плоды экономического роста точно так же не концентрируются на какой-то одной привилегированной группе работников, а просачиваются глубоко вниз, доходя до всех сегментов рабочей силы. Наконец, в рамках такой модели существует обширный неформальный сектор, который выступает буфером, гасящим возникающие шоки. Выражаясь метафорически, можно было бы сказать, что российская модель рынка труда переводит негативную социальную энергию в диффузное состояние, амортизируя тем самым шоки без ущерба для устойчивости всей системы. Такое устройство рынка труда по существу минимизирует риск социальных конфликтов.До сих пор я рассказывал о модели, сложившейся в предыдущие десятилетия, которой сейчас многие эксперты склонны выписывать свидетельство о смерти. Возникает вопрос, а как бы мы могли определить, продолжает она действовать или нет? Мне кажется, здесь можно предложить два теста. Первый тест — экономический. Если выяснится, что в условиях нынешнего кризиса эластичность занятости по выпуску остается низкой, то это будет означать, что «российская модель продолжает действовать. Если эластичность занятости по выпуску окажется близка к единице или еще выше, то это будет означать, что она прекратила свое существование. Второй тест — социальный. Если ухудшение ситуации на рынке труда не приведет к социальным встряскам и политической дестабилизации, то это станет свидетельством того, что «российская модель продолжает действовать; если же рост безработицы вызовет резкое обострение социальной обстановки, то это станет свидетельством прекращения ее действия. В общем, преобладание ценовой и временной подстройки будет свидетельствовать об устойчивости прежней модели, тогда как преобладание количественной подстройки (через сокращение занятости) — о ее сломе и постепенном преодолении.Я начинаю с обсуждения экономического теста. К сожалению, мы находимся здесь в очень жестких информационных ограничениях. И дело не только в том, что нам не дано знать наше будущее, но и в том, что данные о многих важнейших индикаторах рынка труда поступают с большим запозданием, а некоторые так и остаются за глухими стенами высоких кабинетов. Существует четыре способа, как можно было бы действовать в такой ситуации.Во-первых, мы можем проанализировать альтернативные прогнозные оценки роста безработицы и посмотреть, что они означают и как они выглядят в свете прошлого опыта. Во-вторых, мы можем попытаться оценить действия, которые в условиях кризиса уже начало предпринимать государство, и попытаться понять, каковы их вероятные последствия, направлены ли они слом прежней модели или нет. В-третьих, мы можем просто рассмотреть первоначальную реакцию рынка труда на вхождение экономики в кризисное состояние. Насколько сильна эта реакция и какие формы она принимает? И, наконец, мы можем проанализировать изменения в общих условиях функционирования российского рынка труда, чтобы выяснить, насколько фундаментальны эти изменения по отношению к тому, что было в 1990-х годах.Поговорим сначала об альтернативных прогнозных оценках. Разброс в них очень велик. Официальный прогноз падения ВВП на этот год — минус Но большинство экспертов считают, что спад будет не менее Существуют, конечно, и более пессимистические предсказания, однако, я думаю, величина -5% может быть принята в качестве условного консенсус-прогноза.Разброс в оценках вероятного роста безработицы еще сильнее. По первоначальному официальному прогнозу, в этом году общая безработица должна была вырасти Очевидно, что этот уровень превышен уже сейчас. Многим российским экспертам почему-то полюбилась цифра 15% и некоторые определяют ее в качестве «социально опасного уровня безработицы. Если первая из этих оценка явно занижена (не случайно, что официальные инстанции практически сразу отказались от своего исходного прогноза, пересмотрев его в сторону повышения то вторая, по-видимому, завышена. Если мы считаем, что безработица составит то это предполагает ее прирост по сравнению с докризисным периодом почти на 10 процентных пунктов. Это в свою очередь предполагает, что занятость должна будет снизиться процентов на 15, потому что многие из тех, кто потеряет работу, станут уходить не в безработицу, а в экономическую неактивность. А это значит, что при экономическом спаде в 5% эластичность занятости по выпуску составит порядка каждому процентному пункту падения выпуска будет соответствовать три процентных пункта падения занятости. Но соотношение 1:3 выглядит совершенно неправдоподобно: можно сказать, что «в природе такого не бывает.Обратите внимание: я не утверждаю, что рост безработицы до 15% невозможен в принципе. Я утверждаю только, что если он произойдет, то для этого скорее всего потребуется гораздо более глубокий экономический спад, чем ожидаемые мы можем вообще не связываться с оценками правдоподобия или неправдоподобия различных прогнозов, а пойти по более простому пути — пути механического перебора имеющихся вариантов роста безработицы, спрашивая всякий раз, а что это будет значить. Результаты такого перебора представлены на этом слайде. Рост безработицы до 7-8% означал бы возврат к ситуации 2005-2006 гг. к ситуации 2002-2004 гг. к ситуации 2000-2001 гг. к ситуации 1998-1999 гг. Что касается возможного скачка до отметки 15% и выше, то такого в России еще не было. (Аналогичное ранжирование для регистрируемой безработицы представлено в нижней части слайда.)Теперь я начинаю задавать риторические вопросы по каждой из этих строк. В 2005-2006 гг. российское общество испытывало сильную тревогу по поводу высокой безработицы, эта тема не сходила со страниц СМИ, ей уделялось большое место в программах политических партий и в экономической политике правительства? Ответ — нет. В 2002-2004 гг.? Нет. В 2000-2001 гг.? Тоже нет. И лишь в 1998-1999 гг. по этому поводу действительно ощущался некоторый дискомфорт. Это означает, что ни один из имеющихся на сегодня более или менее реалистичных прогнозов не сулит российскому рынку труда безработицу таких масштабов, с которой бы ему не приходилось сталкиваться раньше и с которой бы он не справлялся без особенно больших трений.Перехожу к следующему сюжету, связанному с действиями властей на рынке труда и оценкой их вероятных последствий с точки зрения безработицы. В левой колонке этой таблицы кратко описываются действия государства, которые предпринимались им в конце прошлого-начале этого года. Во второй колонке стоят знаки либо +, либо — в зависимости от предполагаемого влияния этих мер на безработицу. минус означает сдерживание, плюс — эскалацию. Нетрудно заметить, что «плюсы явно преобладают. Вольно или невольно, но своими действиями государство преимущественно разгоняло рост безработицы. Что конкретно происходило?Была повышена минимальная заработная плата. По сравнению с предыдущими раундами это повышение оказалось более существенными и, по ориентировочным оценкам, затронуло заработки не менее 6% всех наемных работников. Следствием этого может стать выталкивание из занятости в безработицу части работников с низкой производительностью, так как в новых условиях предприятия уже не будут заинтересованы в их найме.Началось 30-процентное повышение оплаты труда работников бюджетного сектора. Это может обернуться заметным удорожанием рабочей силы для многих предприятий небюджетного сектора (в той мере, в какой они конкурируют с государством за одни и те же группы работников) и, значит, тенденция к сокращению занятости получит дополнительные импульсы.Сокращение численности вооруженных сил — без комментариев.Ростислав Капелюшников (фото Наташи Четвериковой)Были уменьшены квоты на привлечение иностранной рабочей силы. Смысл этого решения в том, чтобы обеспечить реэкспорт безработицы в те страны, откуда в Россию приезжает основная часть трудовых мигрантов. Такой реэкспорт вполне вероятен, но я думаю, что он будет происходить не столько из-за сокращения квот, сколько из-за общего резкого снижения экономической активности в России.Максимальный размер пособий по безработице был повышен до 4900 рублей. Это должно было существенно усилить приток в безработицу, по крайней мере, — в регистрируемую.Еще важнее, что безработным, уволившимся с последнего места работы по собственному желанию, были предоставлены те же права, которые раньше имели только безработные, увольняемые по сокращению штатов. А так как в России, как я уже говорил, основная часть увольнений приходится на тех, кто уходит сам, не будет ничего удивительного, если из-за этого поток обращений в службы занятости резко возрастет (этого следовало бы ожидать вне зависимости от того, что происходит на рынке труда).Создание общероссийского банка вакансий. Это, пожалуй, единственная мера, от которой действительно можно ожидать серьезного сдерживающего эффекта.Было ужесточено трудовое законодательство и резко усилен контроль за его соблюдением. Стоит сейчас предприятиям попытаться принять хоть какое-то серьезное решение, как они оказываются «под колпаком у государства. Фактически получается так, что ни одной меры по кризисному приспособлению предприятия не могут принять без хотя бы молчаливой санкции властей, а если тем что-либо не понравится, то они могут вмешаться и потребовать ее отмены. Риски, связанные с любыми возможными стратегиями адаптации, возросли для предприятий неимоверно.Наконец, государством была разработана и принята специальная программа дополнительных мероприятий по снижению напряженности на рынке труда. Она включает ряд мер, которые обозначены на этом слайде. На нем указаны и ожидаемые масштабы соответствующих подпрограмм, и то, сколько денег предполагается в среднем расходовать на одного их участника. Средний срок участия в них составляет три месяца. Что они могут дать? Максимальный эффект, которого можно было бы ожидать от этих мер, — это снижение безработицы Но это заведомо завышенная оценка, так как главным результатом их реализации будет не снижение безработицы, а всего лишь отсрочка в ее росте — на какое-то время он рост безработицы будет притормаживаться, но потом она все равно пойдет вверх.Подведем итоги. Действия государства на рынке труда порождают множество разнонаправленных эффектов, но по большей части это эффекты, способствующие росту безработицы. Была резко сужена свобода действий предприятий при выборе способов адаптации к кризисным условиям. Как я уже говорил, де-факто они оказались «под колпаком у государства. Но это не значит, что предприятия остались полностью пассивным, на усиление государственного прессинга они ответили введением новых «нестандартных механизмов приспособления. Вот два, пожалуй, наиболее ярких примера. Во-первых, предприятия начали активно использовать увольнения по соглашению сторон, которые в 1990-е годы почти не практиковались. Это промежуточная форма между добровольными и вынужденными увольнениями и в декабре прошлого года на долю увольнений по соглашению сторон приходилось примерно 15% всех выбытий рабочей силы. Во-вторых, сейчас наблюдается настоящий всплеск отпусков по заявлению работников. Поскольку в этом случае работник как бы «сам просит, чтобы его отправили в отпуск, предприятие не обязано предоставлять ему какую-либо компенсацию, что резко сокращает издержки, связанные с такими отпусками. В кризисные месяцы охват ими увеличился как минимум вдвое.Программа дополнительных мероприятий по снижению напряженности на рынке труда, принятая федеральным центром, стала фактором, формирующим у региональных властей и руководителей предприятий искаженную систему стимулов. В качестве критериев при выделении помощи регионам используются три показателя: темпы роста регистрируемой безработицы; темпы увеличения числа работников, намеченных к увольнению; наличие в регионе моногородов. В результате предприятия и региональные власти оказываются заинтересованы в эскалации этих показателей (в частности — уровня регистрируемой безработицы), так как от этого зависит, какую помощь будет готов предоставить им федеральный центр. Одновременно это открывает широкое поле для прямого торга между региональными властями и федеральным центром: чем сильнее регионы будут запугивать центр критической ситуацией, которая складывается на их рынках труда, тем больше у них шансов что-то получить из федерального бюджета.Перехожу к следующему сюжету — анализу первоначальной реакции рынка труда на шоки, связанные с нынешним кризисом.Последний замер общей безработицы приходится на ноябрь прошлого года, когда она составила 7% и увеличилась по сравнению с августом При этом примерно 0,5% из этого прироста можно отнести на счет действия сезонных факторов, так как в конце года общая безработица всегда идет вверх. Это означает, что «чистый вклад кризиса в рост общей безработицы составил не более 0,7-0,8 процентных пункта, что очень немного.На этом слайде представлена динамика численности зарегистрированных безработных по данным служб занятости. Их количество увеличилось с октября 2008 г. по февраль 2009 г. на 800 тыс. и достигло 2 млн. человек. Сейчас уровень регистрируемой безработицы составляет что на 1,1 процентных пункта выше, чем в октябре. Но по изложенным уже причинам этом показатель как минимум на полгода потерял всякую информативную ценность. Глядя на него, мы никогда не сможем сказать, с чем связан усиленный приток в службы занятости — то ли с тем, что ситуация на рынке труда резко ухудшилась, то ли с тем, что условия предоставления выплат зарегистрированным безработным стали намного лучше.Этот график показывает, что на российских предприятиях происходило с занятостью. За ноябрь, декабрь и январь численность их персонала сократилась на 1,5 млн. человек, то есть они теряли примерно по 0,5 млн. работников в месяц. Это очень сильный сброс рабочей силы, еще более сильный сброс наблюдался лишь однажды — в 1994-м году.Здесь вы видите, как менялась численность работников, намеченных к увольнению в следующем квартале. Хотя их количество резко подскочило в конце прошлого года, оно все равно остается настолько мизерным, что даже если предприятия реализуют свои планы, это приведет к дополнительному снижению занятости менее чем сильно отреагировала на кризис неполная занятость. По моим оценкам, приток в вынужденную неполную занятость, связанную с переводами на неполное рабочее время и вынужденными отпусками, увеличился в последнем квартале прошлого года более чем в десять раз, а условно-добровольная неполная занятость, связанная с отпусками по заявлению работников, — в два раза. Весь этот массивной навес неполной занятости эквивалентен примерно 600-700 тысячам работников, занятых в «нормальном режиме (полное рабочее время).Задолженность по заработной плате с началом кризиса тоже стала быстро нарастать. По последним данным, к концу февраля 2009 г. она достигла 8 млрд. рублей, а количество работников, имеющих невыплаты, составило 0,5 млн. человек. Однако в относительном выражении это все еще абсолютно ничтожные величины. Они несопоставимы с тем, что было раньше, и в условиях резкого «зажима на использование этого механизма адаптации со стороны государства трудно ожидать, что задержки заработной платы могут сильно увеличиться.Реальная заработная плата с октября 2008 г. по январь 2009 г. упала Это очень немного и похоже, что все это сокращение произошло за счет инфляционного обесценения заработков. Однако приведенная оценка относится ко всей экономике и может давать неточное представление о процессах, которые шли непосредственно в рыночном секторе. Как я уже говорил, в конце прошлого года началось повышение оплаты труда бюджетников, что и создает впечатление относительной стабильности реальной заработной платы. Если же мы обратимся к отраслям рыночного сектора, то увидим, что там она просела гораздо сильнее.Какие же выводы можно сделать из этого анализа первоначальной реакции рынка труда? Очевидно, что адаптация пошла сразу по всем азимутам и это является весомым аргументом в пользу сохранения прежней модели рынка труда. Количественно реакция остается не очень сильной (в относительном выражении), хотя не исключено, что мы имеем дело с отложенным эффектом и что постепенно сокращение занятости будет нарастать. После снятия сезонности все эти эффекты оказываются еще более слабыми. Складывается впечатление, что на начальном этапе кризиса главным механизмом адаптации оказалось резкое сжатие рабочего времени. Ценовая реакция заметна, но пока она тоже остается достаточно умеренной. Явных симптомов приближающейся катастрофы на российском рынке труда пока не видно, по большинству показателей произошел откат к ситуации 2004-2005-х годов, когда она расценивалась как вполне благополучная (исключение — показатели неполной занятости). Нужно добавить, что все эти оценки получены на основе данных по корпоративному сектору экономики; что происходит в некорпоративном секторе, пока сказать невозможно.Теперь я перехожу, возможно, к самому важному. Нельзя исключить, что в общих условиях функционирования российского рынка труда действительно произошли фундаментальные изменения. Если это так, то тогда в ходе нынешнего кризиса нам следует ожидать принципиально иной реакции, когда начнется активное сокращение занятости, а разного рода «половинчатые формы адаптации в конце концов перестанут применяться.С моей точки зрения, самым главным отличием нынешнего кризиса от кризисных эпизодов 1990-х гг. является то, что тогда спад производства протекал в условиях очень высокой, а сейчас — в условиях относительно умеренной инфляции. Одно дело заниматься инфляционным обесценением заработков, когда рост цен составляет 10-15% в месяц, и совершенно другое, когда он составляет 10-15% в год.Хуже того: во всех предыдущих кризисных эпизодах рост цен производителей опережал рост потребительских цен. Это означало, что удешевление рабочей силы с точки зрения предприятий происходило даже быстрее, чем падала покупательная способность заработной платы с точки зрения работников.А что мы видим сейчас? Если индекс потребительских цен сообщает нам об инфляции, то индекс цен производителей о дефляции (с середины прошлого года мировые цены на основные статьи российского экспорта просто обвалились). В результате реальная зарплата для работников и реальная заработная плата для предприятий начали перемещаться по различным траекториям. С середины прошлого года реальная «потребительская заработная плата упала тогда как реальная «производительская заработная плата выросла, причем насколько — почти Ясно, что это удорожание рабочей силы с точки зрения предприятий будет заставлять их еще быстрее сокращать численность своего персонала. Они не смогут долго сохранять настолько сильно подорожавшую рабочую силу. С моей точки зрения, это главное отличие нынешней ситуации от ситуации 1990-х годов.Другим важнейшим отличием является во многом иная природа самого кризиса. Если кризис 1990-х годов можно было бы обозначить как структурно-институциональный, то нынешний вполне можно определить как циклический. Тогда оставались ниши, которые были недоразвиты и в которые могла перемещаться рабочая сила из других секторов, где занятость была явно избыточной. Так, огромные массы работников могли переходить из промышленности и строительства в финансовые услуги и торговлю (всем памятен феномен челночества). Нынешний кризис нанес сильнейший удар по всем основным сегментом российской экономики. Невозможно указать незаполненные отраслевые ниши, куда теперь могли бы уходить выбывающие работники.Еще один новый фактор — это резкое ужесточение инфорсмента. Как я уже говорил, в 2000-е годы трудовое законодательство было сильно устрожено, контроль за его исполнением стал намного более эффективным. Использовать в нынешних условиях задержки зарплаты крайне опасно, за это руководители предприятий могут быть привлечены к уголовной ответственности. Резко возросли издержки, связанные с использованием вынужденных отпусков: если в 1990-е годы предприятия могли отправлять в них работников, не выплачивая им за это никакой компенсации, то теперь они должны выплачивать им две трети среднего заработка, а попытки обойти это требование могут очень дорого им обойтись. Наконец, как я уже отмечал, с началом кризиса была создана система, при которой предприятия оказались у государства на коротком поводке. Оно отслеживает все их шаги, в любой момент может вмешаться и призвать их к ответу за неправильные с его точки зрения действия.Серьезные изменения в работе рынка труда могли быть связаны и с резким повышением выплат по безработице, о чем мы говорили раньше.Последний фактор, которому лично я не придаю большого значения, но на который очень любят ссылаться политологи, социологи и некоторые экономисты, — это изменение в установках руководителей российских предприятий. Говорят, что «красные директора прежней формации были патерналистами, они жалели своих работников и не выбрасывали их на улицу, но теперь им на смену пришло новое поколение технократически ориентированных менеджеров, которые на ухудшение экономического положения предприятий будут реагировать рационально — сокращением численности персонала. Существует еще одна версия того же аргумента. Если прежние директора не являлись реальными собственниками своих предприятий, распоряжались чужими деньгами и могли придерживать рабочую силу, то сейчас предприятия перешли в руки настоящих собственников, которые не захотят растрачивать свои деньги на то, чтобы держать ненужных работников.В силу действия всех этих факторов возрастает вероятность «стандартной подстройки на рынке труда — в форме сокращения занятости и роста безработицы. Но вот аргументы в пользу того, что прежняя модель рынка труда все-таки может сохраниться.Во-первых, сейчас в отличие от 1990-х годов вхождение российского рынка труда в кризис осуществлялось из состояния дефицита, а не избытка рабочей силы. И, как показывает этот график, хотя с началом кризиса уровень вакансий на предприятиях сократился, в конце прошлого года он все еще составлял что по историческим меркам является очень высоким показателем. Поддержание вакансий на такой высокой отметке является достаточно обнадеживающим сигналом.Во-вторых, изменения, произошедшие в структуре занятости, должны были сделать российскую экономику циклически менее чувствительной. В 1990-е и 2000-е годы огромная масса рабочей силы перешла из промышленности и строительства, циклически самых уязвимых отраслей, в сферу услуг. В ней сейчас занято более 60% всех российских работников — в полтора раза больше, чем было на старте рыночных реформ. На это можно возразить, что торговля, чей удельный вес в общей занятости увеличился особенно сильно, также является циклически чувствительным сектором. Однако в российских условиях сокращение занятости в торговле будет происходить в основном за счет трудовых мигрантов, фактически — за счет реэкспорта безработицы в те страны, откуда они прибыли. В результате аргумент о снизившейся циклической зависимости показателей занятости все равно остается в силе.В-третьих, значительные изменения произошли также в распределении рабочей силы по типам предприятий. В начале 1990-х годов некорпоративный сектор аккумулировал всего лишь 7 млн. человек, или менее 10% всех занятых, тогда как сейчас — 19 млн. человек, или почти 30% всех занятых. Этот сектор остается в значительной мере свободным от законодательного регулирования, что открывает его участникам возможности для более гибкого приспособления к меняющейся ситуации. Благодаря этому он может выступать в качестве буфера, смягчая последствия негативных шоков.В-четвертых, если говорить об увеличении пособий по безработице, то оно может повысить соотношение между средними выплатами по безработице и средней заработной платой максимум что будет означать возврат к ситуации 2002-2003 годов. Иными словами, произошедшее увеличение пособий было не настолько радикальным, как это могло бы показаться на первый взгляд.Наконец, остаются многие традиционные возможности по снижению цены труда. Например, за счет срезания премий и иных поощрительных выплат. Как я уже говорил, в 1998 г. переменная часть составляла примерено 25% фонда заработной платы, а в 2007 г. около Разность — порядка 10 п.п. — показывает, каков резерв сокращения оплаты труда, которым в условиях кризиса достаточно легко могли бы воспользоваться предприятия. Сохраняется и возможность увода трудовых отношений «в тень. Напомню, что вплоть до самого начала кризиса доля скрытой оплаты труда оставалась стабильной и очень высокой. И последнее: в российских условиях неравенство в переговорных силах между работниками и работодателям настолько велико, что в критических ситуациях работодатели могут идти на прямое снижение основных ставок заработной платы. Это достаточно конфликтный способ адаптации и предприятия предпочитают его избегать, однако по мере нарастания кризиса они, скорее всего, станут прибегать к нему все активнее и чаще.Все эти факторы увеличивают вероятность временной и ценовой подстройки — в форме недозанятости и сокращения оплаты труда.График, представленный на этом слайде, как бы подводит итог всем предыдущим рассуждениям. Он показывает, как в промышленности на начальном этапе кризиса динамика занятости соотносилась с динамикой выпуска. Мы видим, что падение выпуска за период с октября 2008 г. по февраль 2009 г. составило почти тогда как падение занятости — менее Такая эластичность не выходит за пределы того, что можно было бы ожидать в условиях действия прежней модели рынка труда.Обратимся теперь к тому, что я назвал «социальным тестом. Когда читаешь многие сегодняшние комментарии по поводу будущего роста безработицы, возникает ощущение дежа вю, как если бы в машине времени тебя перенесли в начало 1990-х годов. Понятно, что отчасти правительство оказалось заложником тех мер, которые были выработаны им в «тучные годы. Это и повышение минимальной заработной платы, и повышение оплаты труда бюджетников и т.д. Но и решения, которые стали приниматься непосредственно в период кризиса, носили во многом спазматический характер. Очевидно, что они были продиктованы страхом перед социальными последствиями высокой безработицы и в значительной мере внушены экспертами.Зададимся вопросом: от кого же можно ждать выступлений протеста в условиях высокой безработицы? Ждать их от самих безработных крайне наивно, потому что безработные — это внутренне неоднородная, разобщенная и социально пассивная группа, не способная ни к каким самостоятельным коллективным действиям. Во всем мире активный социальный протест против нарастающей безработицы исходит от занятых, которые боятся разделить судьбу безработных. Но эта группа, хотя и многочисленная, тоже чрезвычайно аморфная и чтобы подвигнуть ее к коллективным действиям, необходима внешняя организующая сила — профсоюзы, партии и т.д. В российском политическом пространстве сил, которые могли бы справиться с такой задачей, нет, и, значит, этот сценарий тоже не проходит. Остаются работники, которые попадают под массовые увольнения: это либо те, кого только что сократили, либо те, кого о предстоящих сокращениях предупредили. В данном случае аргумент о необходимости какой-либо внешней организующей силы отпадает, потому что между такими работниками может складываться что-то вроде «естественной солидарности: как правило, они знают друг друга лично, работали вместе и у них есть общий обидчик — руководство данного конкретного предприятия. Но хотя вероятность акций протеста с их стороны является далеко не нулевой, подобные выступления могут быть, во-первых, только стихийными и, во-вторых, только локальными, никаких потрясений общенационального масштаба из таких точечных конфликтов сложиться не может.Следует подчеркнуть, что «работники, попадающие под массовые увольнения « — это не то же самое, что «безработные, эти группы пересекаются лишь в очень небольшой степени. С учетом этого мы могли бы попытаться оценить вероятность локальных вспышек, источником которых могут быть массовые увольнения. Начать с того, что на российском рынке труда они практикуются крайне редко. Для сравнения: если в России ежемесячно регистрируется порядка 100 случаев массовых увольнений и вовлечены в них оказываются не более 7 тыс. работников, то в США — около 2500 случаев и вовлечены в них оказываются примерно 150 тыс. работников. С поправкой на разницу в масштабах экономик это означает, что на российском рынке труда массовые увольнения происходят в 9-10 раз реже, чем на американском. При этом само поле, откуда могли бы последовать такие увольнения, стало намного уже, поскольку численность занятых на крупных и средних предприятиях сократилась за 1990-2000-е годы в полтора раза: было около 60 млн. человек, а стало менее 40 млн. человек. Парадоксально, но как показывает этот график, в 2009-м году массовых увольнений было даже меньше, чем во все предыдущие годы. Несмотря на кризис!Я подхожу к заключению. Первый вывод состоит в том, что в России страх перед безработицей будет действовать по принципу самонесбывающегося прогноза, как это уже было в 1990-е годы: чем сильнее он будет нарастать, тем уступчивее будут становиться работники, тем меньше будут их запросы по заработной плате и тем больше будет сдерживающее влияние этого страха на рост безработицы. В конечном счете многое будет зависеть от того, как быстро соискатели рабочих мест начнут снижать свои запросы по заработной плате. На этот счет существуют только отдельные разрозненные свидетельства (рекрутинговых агентств и т.д.), но судя по ним требования, предъявляемые к «желаемой заработной плате, уже стремительно пошли вниз. Если это так, то тогда безработица, даже если она резко поднимется, вскоре может начать быстро рассасываться. Вывод второй: нет свидетельств того, что большинство российских предприятий готовы расстаться с «нестандартными формами адаптации, которые они выработали в 1990-е годы. И чем глубже окажется кризис, тем активнее пойдет процесс реанимации прежнего набора приспособительных механизмов и выработки новых. Вывод третий: государство явно готово вступать в торг с предприятиями, платя им за отказ от сокращения занятости. Это предполагает, что кризис лишь в слабой степени будет способствовать реструктуризации российской экономики, то есть перетоку рабочей силы из менее эффективных в более эффективные сектора экономики. И последнее: скорее всего, в условиях нынешнего кризиса на российском рынке труда будет реализован промежуточный сценарий, когда чувствительность занятости к падению выпуска будет больше, чем в 1990-е годы, но все же не настолько высокой, как предполагают многие прогнозы. Количественная подстройка в форме сокращения занятости будет идти активнее, чем раньше, но доминировать тем не менее будут ценовая и временная подстройка. Амортизирующая функция рынка труда, выражающаяся в том, чтобы не давать потенциальным конфликтам в сфере трудовых отношений перерастать в открытые социальные столкновения, сохранится. Это означает, что специфическая российская модель рынка труда не исчезнет, а продолжит свое существование, хотя и в сильно изменившемся виде. Спасибо.

Обсуждение лекции

Борис Долгин: Вы все время говорите о российском рынке труда как о довольно специфическом и т.д. Но есть вопрос: он специфичен и в сравнении в нашими бывшими согражданами по СССР? Скажем, некоторые перечисленные адаптивные механизмы хорошо знакомы нам по Украине, например.Ростислав Капелюшников (фото Наташи Четвериковой)Ростислав Капелюшников: Считайте, что я использовал выражение «российская модель просто как средство экономии языка. Многие из выделенных мною черт характерны для всех стран постсоветского пространства. Но, скажем, у многих среднеазиатских стран есть своя специфика. Их экономики являются по существу аграрными и рынки труда, которые там существуют, в значительной мере являются типичными рынками развивающихся стран. А страны Балтии представляют собой промежуточный случай между «СНГовской моделью рынка труда и той моделью, которая утвердилась в странах Восточной и Центральной Европы.Вячеслав: Существует ли корректировка такой модели для московского рынка труда? И какие изменения претерпит эта модель в будущем?Ростислав Капелюшников: Второй части вашего вопроса было посвящено все мое сообщение. То, что я говорил, в равной мере относилось и к настоящему, и к будущему. Что касается Москвы, то это очень специфический рынок труда и безработица здесь всегда была ничтожной. Она таковой будет и дальше. Главное преимущество Москвы в том, что она имеет очень емкий и очень диверсифицированный рынок труда. И по сравнению со всеми остальными регионами России ситуация в Москве всегда была и будет оставаться лучше.Борис Долгин: Одна и та же цифра, но достигнутая на этапе роста и на этапе падения, разве дает один и тот же психологический эффект? Я имею в виду сопоставление того, что может быть достигнуто сейчас, с тем, что было, скажем, в 2002-м году.Ростислав Капелюшников: Она, возможно, дает, разный эффект, но бремя доказательств того, что это не одно и то же, лежит на тех, кто делает катастрофические прогнозы. В таком случае нужно не манипулировать количественными показателями, а показывать, что, скажем, характер безработицы изменился, иной стала ее структура и т.д.Вопрос из зала: Сохранится ли в дальнейшем господство неформального сектора? И уточните ваше отношение к нему. И каково ваше отношение к профсоюзам? Нужны ли они как общественные институты в будущем?Ростислав Капелюшников: Первый вопрос. По сути я только и говорил о том, что в каком-то смысле российский рынок труда находится сейчас на институциональной развилке, что степень формализации трудовых отношений непрерывно нарастала на протяжении всех 2000-х годов и куда повернется вектор в нынешней кризисной ситуации, неясно. Но очевидно, что государство делает все, чтобы ужесточить формализацию в любых формах. Но следствием этого может быть как раз разрастание неформального сектора, если люди начнут активнее уходить из-под власти всяких формальных регуляторов. Мы должны подождать, но я бы сказал так: неразумие государства состоит здесь в том, что оно пытается ужесточать контроль ради ужесточения контроля; оно пытается контролировать все и всех. Представим себе, что государство заинтересовано в как можно более быстрой реструктуризации экономики. Тогда оно должно облегчать высвобождение работников, увеличивая издержки, связанные с «половинчатыми формами адаптации. Представим себе, наоборот, что государство опасается массового выброса людей на улицы. Тогда оно должно снижать издержки, связанные с «нестандартными формами адаптации. А государство ужесточает сейчас все на свете, оно загоняет предприятия в угол и как они поведут себя в такой ситуации, предсказать очень трудно. В этом фактическом отказе от выбора и состоит, так сказать, нерациональность его поведения. О профсоюзах. Я не берусь оценивать, нужны ли они. Люди имеют право на их создание — пускай будут. Но они не должны перетягивать на себя одеяло настолько, чтобы превращаться в привилегированный сектор занятости, так что все издержки, связанные с их привилегиям, придется нести безработным, работникам, занятым в неформальном секторе, и т.д.Борис Долгин: Последние вопросы были во многом связаны с пожеланием к ученому дать моральному оценку тем социальным феноменам, которые он изучает. Наверное, эти вопросы имеют право на существование, но надо понимать их довольно специфический статус.Сергей Черных: Вы знакомы с идеями Симона Кордонского и с его предположением о распределенном существовании в нашей системе, о том, что наше существование размыто между работой и дачным участком. Моя фирма занимается продажей средств для защиты растений для личных и подсобных хозяйств. По этой весне у нас объем продаж увеличился Если бы у нас не было ограничений по сырью, объем увеличился бы Очень многие процессы, которые кажутся непонятными с точки зрения классического рынка труда (колоссальная задолженность по зарплате, уменьшения часов работы) компенсируются продолжительностью работы многих моих коллег и знакомых на дачных участках. Вопрос, насколько это учитывается в вашей модели?Ростислав Капелюшников: Я написал специальную работу по занятости населения в домашних хозяйствах. В российских условиях в пик аграрного сезона 40% взрослого населения трудится на приусадебных и дачных участках. Более половины сельскохозяйственной продукции в России производится не крупными аграрными предприятиями и не фермерскими хозяйствами, а в домашних хозяйствах населения. Это один из встроенных элементов российской модели рынка труда.Сергей Черных: А не стоит ли учитывать совокупную трудовую занятость?Ростислав Капелюшников: При необходимости это можно учитывать. Посмотрите мою работу.Сергей Черных: Второй вопрос связан с движением рабочей силы. По своему опыту могу сказать, что я не менее 4-5 раз формально менял место работы, перемещаясь между структурными единицами в рамках одной компании.Ростислав Капелюшников: Вы хотите спросить, не являются ли высокие показатели оборота рабочей силы искусственными из-за того, что они отражают всего лишь процесс организационной перестройки фирм, а не реальные перемещения работников между предприятиями? Да, такой эффект имеет место быть. Но я делал оценки вклада этого фактора и он оказался очень небольшим. Этот фактор может увеличивать валовой оборот рабочей силы максимум А если вы посмотрите на аналогичный опыт Венгрии, то обнаружите там намного более высокие, просто феноменальные цифры.Сергей Черных: И последнее замечание по поводу патернализма. В 1998-м году генеральный директор нашей фирмы сказал: «Ребята! Я никого из вас не уволю. Мы снизим зарплаты, прорвемся и станем сильными потом. Но сейчас не уволю. Сейчас у нас тоже произошли соответствующие изменения. Ситуация оказалась следующей. Руководство предоставило среднему персоналу и топ-менеджменту такой выбор: либо они сокращают численность, либо заработные платы. Ситуация следующая. В подразделениях, где менеджмент работал с 1990-х годов, он шел на то, чтобы сокращать зарплаты. В подразделениях, куда пришли новые менеджеры, произошло противоположенное. Так что нельзя сказать, что фактор технократизма не оказывает влияния.Ростислав Капелюшников: Жизнь разнообразна и все может быть.Борис Долгин: Если попробовать предположить, что значительная часть увольнений по собственному желанию — это замаскированная форма увольнений по сокращению, изменится ли что-то в вашей модели?Ростислав Капелюшников: Доминирование увольнений по собственному желанию возможно только в условиях гибкой заработной платы. Если руководитель может по своему усмотрению резко снижать зарплату, то этим он подталкивает людей к добровольному уходу. Если бы ситуация была как во многих странах Запада, где менеджмент не имеет возможности снижать оплату работников, руководители оказались бы вынуждены увольнять работников по собственной инициативе. Это две стороны одной и той же медали.Григорий Чудновский: Учитывалось ли в изменении модели рынка труда то, что выпускники вузов уже не могут устраиваться и пополняют армию безработных?Ростислав Капелюшников: В первоначальном варианте моей презентации был упомянут этот факт. Его очень активно сейчас комментируют с большой тревогой большое количество представителей государства, образовательного сообщества и т.д. Первое. В относительных терминах прирост численности выпускников вузов в нынешнем году по сравнению с ее приростами в середине 1990-х годов будет небольшим — не более 1 процентного пункта. Второе. Следует учитывать, что больше половины российских студентов учатся на неочных отделениях и подавляющее большинство из них уже имеют работу. Третье. Среди российских студентов, которые учатся на очных отделениях, к последнему курсу 70-80% имеют работу. В итоге чистый приток молодых людей, которые выйдут на рынок труда в поисках своей первой работы, будет не настолько велик, чтобы превращать это в проблему космического масштаба.Григорий Чудновский: Степень их реагирования на то, что они безработные гораздо выше, чем у пенсионеров.Ростислав Капелюшников: Государство разделяет вашу озабоченность. Поэтому одним из элементов дополнительных мер по снижению напряженности на рынке труда являются программы опережающего обучения и стажировки. Специально планируется отправлять на стажировку на предприятия какую-то часть выпускников, а государство будет компенсировать часть их оплаты.Олег Вите: Мне очень понравилась идея насчет фундаментальной роли страха в проведении политики. Вопрос один. Обнаруживает ли современный рынок труда в России какие-то сегменты, где идет сдвиг в сторону европейского рынка труда?Ростислав Капелюшников (фото Наташи Четвериковой)Ростислав Капелюшников: Все зависит от того, как мы определим эти «европейские вкрапления в российском рынке труда. Могу сказать, что если какие-нибудь российские предприятия «отдались транснациональным корпорациям, все начинает идти по западному образцу. Менеджерам таких компаний все равно, они действуют по шаблону. Даже если бы рациональный экономический расчет показал, что лучше бы снизить зарплаты, сохранить людей и т.д. все равно пойдут увольнения. Все будет схематично и трафаретно. Так что такие вкрапления есть и некоторые из них я знаю.Наталья Самовер: Можно ли считать устойчивость российской модели рынка труда неким индикатором российской модернизации? Если да, то что мы можем сказать о модернизации, глядя на это?Ростислав Капелюшников: Простите, но я не отвечаю на вопросы, где фигурирует термин «модернизация.Борис Долгин: Я попробую переформулировать этот вопрос. Можно ли считать специфику этой модели рынка труда связанной с более общими показателями и процессами?Ростислав Капелюшников: Переформулировка не получается.Борис (москвич): Сейчас много людей будет идти на переквалификацию по специальности. Какой будет рост? Второе. В Москву приезжает много людей, с которыми я сталкивался. Как будет двигаться процесс по занятости и учебе в регионах?Ростислав Капелюшников: Государство разделяет вашу заботу. Одна из подпрограмм дополнительных мероприятий на рынке труда включает меры по опережающему обучению работников, находящихся под риском увольнения, и направлена как раз на то, чтобы давать людям новую квалификацию, если старая не пользуется спросом. На второй же вопрос вы, я думаю, могли бы ответить сами. По мере того как ситуация на московском рынке труда будет становиться напряженнее, возможностей для людей, приезжающих из провинции, будет все меньше. И эти люди будут вынуждены оставаться у себя дома. Но оценить количественно это невозможно.Борис Долгин: Я попробую перезадать вопрос Натальи. Скажем так. У нас имеется некоторая условная закономерность для некоторого периода. Кажется ли вам эта закономерность абсолютно изолированной или связанной с какими-то еще закономерностями?Ростислав Капелюшников: Я не знаю, как насчет закономерностей, но ясно, что то, о чем я рассказывал, вещь совсем не изолированная. Если мы посмотрим на другие сегменты российской экономики и российского общества, мы обнаружим там примерно то же самое.Борис Долгин: То есть, мы там обнаружим наличие механизмов адаптации, включающих широкое использования неформальных элементов?Ростислав Капелюшников: Да. Мы обязательно обнаружим персонификацию отношений. А во многих случаях — и сверхмощные формальные регуляторы, которые и заставляют уходить в сферу неформальных отношений.Борис Долгин: Которые не очень работают?Ростислав Капелюшников: Именно потому что они сверхжесткие.Вопрос из зала: Не так давно министерство промышленности Швеции определилось с вопросом, что они не выделят 400 млн. долларов на спасение Saab. Им выгоднее платить пособия по безработице. Есть ли подобные расчеты у нас?Ростислав Капелюшников: Я не очень понял суть вопроса. Российское правительство оказывает широкую поддержку предприятиям, которые попали в кризисную ситуацию. Более того, программа дополнительных мероприятий, намеченная правительством, предполагает, что работникам, которые находятся под риском увольнения, будут предоставляться возможности по переобучению и выплачиваться стипендии, а многим из них будут также предоставляться временные рабочие места. И их зарплата там будет частично субсидироваться государством.Олег Вите: Маленькая реплика. В докладе пару раз прозвучали слова о нерациональной политике государства. У меня есть гипотеза, что эти слова являются отчасти ответом на вопрос о модернизации.Ростислав Капелюшников: Чтобы не ввязываться в эту дискуссию, я лучше возьму назад свои слова насчет нерациональности.Евгений Тесленко: Как вы оцениваете метод подсчета общей безработицы? Что это за методики? И т. д.Ростислав Капелюшников: Методика абсолютно универсальная и используется во всем мире. Все однотипно. Иногда, как я говорил, показатель общей безработицы называют «безработицей по методологии МОТ (Международной организации труда). Критерии отнесения к безработным я уже называл. В России соответствующее обследование проводится Росстатом ежеквартально, а вскоре они планируют перейти на ежемесячный режим его проведения. Это вполне добротная оценка и единственная, на которую мы можем полагаться, оценивая общую ситуацию на рынке труда.Евгений Тесленко: Ну, по поводу честности Росстата несколько лет назад сомнения были даже на уровне прокуратуры.Ростислав Капелюшников: Я не думаю, что безработица — такая уж взяткоемкая тема. Сильно сомневаюсь.Борис Долгин: Насколько я помню, вопросы у прокуратуры были по поводу продажи данных, а не по поводу некорректности их сбора. Это совсем другое.Светлана: Нужно ли спасать неэффективные производства и создавать там новые рабочие места? Не проще ли создать что-то эффективное?Ростислав Капелюшников: На этот вопрос нет универсального ответа. Если это очень крупное предприятие, там сосредоточены десятки тысяч людей, любое государство в любой стране будет пытаться смягчить ситуацию. Но в общем понятно, что эти усилия тормозят реструктуризацию экономики, ее движение в сторону более высокой эффективности. В условиях кризиса, может быть, и не стоит думать о будущей высокой эффективности, а пытаться смягчать текущую ситуацию? С политической точки зрения это, конечно, всегда выглядит предпочтительнее.Максим: Хочу вспомнить афоризм о том, что заработать большие деньги можно двумя способами: на процветании государства и на его разрушении. Хочется услышать ваше мнение о том, зарабатывает ли кто-то на спаде нашего рынка труда. И если да, то как?Ростислав Капелюшников: Я не знаю, зарабатывает ли кто-то на спаде рынка труда. Но что кое-кто хорошо заработал на спаде российской экономики, в этом нет сомнений.Вопрос из зала: Вы говорили, что многие люди из госструктур ушли в торговлю. Теперь торговлю охватывает кризис. Могут ли они уйти, скажем, в творчество?Ростислав Капелюшников: Я не говорил, что люди уходили из госструктур в торговлю. Я говорил, что они уходили в торговлю из промышленности и строительства. Я признаюсь, мне трудно ответить на ваш вопрос. Поэтому отвечу так: может быть.Борис Скляренко: В 1992-1993-м годах вы высказывали озабоченность приходом корпоративистского государства, опирающегося на директорский корпус. Видимо, имелись в виду и процессы, связанные с трудом. Сейчас ситуация в представленной вами модели выглядит более оптимистично. Это корпоративность стала более социально ответственной? Или здесь другие явления?Ростислав Капелюшников: Мне достаточно трудно связать эти темы. Могу только сказать, что мои опасения по поводу того, что в России возможно создание корпоративистского государства и корпоративистской экономики не оправдались. Россия пошла по совсем иному пути. Достаточно посмотреть на характер российской приватизации. Это явно другая модель.

В цикле «Публичные лекции » выступили:

  • Олег Мудрак. Язык во времени. Классификация тюркских языков
  • Тамара Морщакова. Правосудие: результаты и перспективы реформ
  • Павел Уваров. У истоков университетской корпорации
  • Владимир Бобровников. Безбожники рисуют ислам: советская (анти)религиозная пропаганда в комментариях востоковеда
  • Наталья Душкина. Понятие «подлинности» и архитектурное наследие
  • Сергей Пашин. Какой могла бы быть судебная реформа в современной России
  • Ольга Крыштановская. Российская элита на переходе
  • Дмитрий Бак. Университет XXI века: удовлетворение образовательных потребностей или подготовка специалистов
  • Ярослав Кузьминов. Состояние и перспективы гражданского общества в России










Российская модель рынка труда: что впереди?

 По прошествии десяти лет экономических реформ можно говорить о формировании специфической "российской модели рынка труда". К сожалению, ее ключевые особенности не до конца осознаны даже экспертами, не говоря уже о политиках или общественном мнении. Общая картина обычно теряется за обсуждением многочисленных парадоксов и "нестандартных" механизмов приспособления. Российский рынок труда воспринимается скорее как нагромождение аномалий, чем как целостная и по-своему внутренне стройная система. Опыт, однако, свидетельствует, что рынок труда в России в своих проявлениях не хаотичен, а подчиняется вполне определенной логике, вытекающей из особенностей сложившейся модели.Важно отметить, что эта модель никем не конструировалась "сверху". по заранее составленному плану. Она складывалась спонтанно, под воздействием решений, которые принимались независимо друг от друга государством, предпринимателями и работниками. Накладывающиеся реакции основных участников рынка труда зачастую приводили к результатам, которые никем не прогнозировались и для всех оказывались неожиданными. И если вначале могло казаться, что это какие-то случайные аберрации, то с течением времени становилось все очевиднее, что речь идет об устойчивых, самовоспроизводящихся формах трудовых отношений.В зарубежных транзитологических исследованиях общепринят тезис о существовании двух альтернативных моделей "переходного" рынка труда: первая модель распространена в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), вторая - в России и других республиках бывшего СССР (страны Балтии обычно рассматриваются в качестве особого промежуточного случая). К сожалению, отечественные исследователи, как правило, проходят мимо этого вывода. В результате даже такая проблема, как реформирование трудового законодательства, чаще всего обсуждается в отрыве от реального функционирования российского рынка труда, вне связи с отличительными особенностями модели, сформировавшейся в "шоковые" 1990-е годы.Эволюция трудовых отношений в странах ЦВЕ в общем и целом соответствовала исходным ожиданиям, сопровождавшим старт рыночных реформ. Все они с известными вариациями (более или менее существенными) воспроизводили тот тип рынка труда, который хорошо известен из опыта ведущих стран Западной Европы (Бельгии, Германии, Испании, Франции, Швеции и др.). Речь идет о рынке с высокой степенью защиты занятости, сложными механизмами заключения коллективных договоров, значительной сегментацией рабочей силы и устойчивой долговременной безработицей (1).Переходное состояние экономики неизбежно накладывало отпечаток на функционирование рынков труда в странах ЦВЕ. Многие критически важные проблемы, с которыми они сталкивались, были незнакомы странам со зрелой рыночной экономикой (такие, скажем, как изменение заработной платы в связи с резким падением спроса на рабочую силу в условиях трансформационного кризиса, необходимость перемещения значительной массы работников из государственного сектора в частный и др.). Кроме того, они не располагали достаточными финансовыми ресурсами для того, чтобы полностью копировать институциональный каркас, характерный для "устоявшихся" рынков труда. В тех же случаях, когда такой набор институтов механически переносился в переходную экономику, результаты оказывались обескураживающими. Наверное, лучший пример такого рода - земли бывшей ГДР, где подобный перенос привел к возникновению крайне высокой и продолжительной безработицы. Однако ориентация стран ЦВЕ на западноевропейский опыт едва ли подлежала сомнению, и чем дальше шло его освоение, тем больше эти рынки труда приближались к западноевропейскому прототипу со всеми присущими ему достоинствами и недостатками, проблемами и ограничениями.Первоначально ничто не предвещало, что развитие российского рынка труда пойдет по иному сценарию и что его итогом станет формирование специфической модели, во многом отличной от утвердившейся в странах ЦВЕ. С самого начала Россия вслед за другими реформируемыми экономиками начала "импортировать" стандартный набор институтов, действующих в данной сфере: был введен законодательный минимум заработной платы, создана система страхования по безработице, легализована забастовочная деятельность, сформирована сложная многоступенчатая система коллективных переговоров, установлены налоги на фонд оплаты труда, внедрена политика налогового ограничения доходов, предпринимались попытки индексации заработной платы и т.д.В этих шагах, подчеркнем, не было ничего "нестандартного". Отсюда - вполне закономерные ожидания, что в России рынок труда будет работать примерно так же, как рынки труда в других постсоциалистических странах, раньше нее вступивших на путь реформ. Правда, с учетом большей глубины трансформационного кризиса можно было предполагать, что масштаб и острота проблем окажутся иными: "сброс" предприятиями рабочей силы - активнее, безработица - выше, трудовые конфликты - многочисленнее, инфляционное давление со стороны издержек на рабочую силу - сильнее и т.д. К тому же, обретя дополнительные "ребра жесткости" в виде вновь введенных институтов, российский рынок труда сохранил немало прежних, советских законодательных норм и ограничений, которые так и не были отменены. Неудивительно, что первые пореформенные годы прошли под знаком скорой катастрофы, которая, как представлялось большинству наблюдателей, неминуемо должна была разразиться в сфере занятости российской экономики.Портрет первый - фактический. Однако этим катастрофическим прогнозам так и не суждено было сбыться. Как же в действительности повел себя российский рынок труда в условиях переходного кризиса? Попытаемся наметить его схематический портрет (2).1. Занятость в российской экономике оказалась на удивление устойчивой и не слишком чувствительной к шокам переходного процесса. За весь пореформенный период ее падение составило 12-14% и было явно непропорционально масштабам сокращения ВВП, которое, по официальным оценкам, достигало 40% (в нижней точке кризиса). Таким образом, колебания в занятости были слабо синхронизированы с колебаниями в объемах производства. В большинстве стран ЦВЕ картина была иной: между темпами сокращения занятости и темпами экономического спада поддерживался примерный паритет. Численность занятых уменьшилась в них на 20-25% при сравнимой или даже меньшей величине падения ВВП. Другими словами, в России занятость снижалась не столь активно, как в странах ЦВЕ, - и это при том, что переходный кризис был в ней намного глубже и длился намного дольше, чем в них.2. Поскольку по масштабам трансформационного спада Россия превосходила страны ЦВЕ, естественно было бы ожидать, что и по масштабам незанятости она также окажется в числе "лидеров". Скажем, в Болгарии, где сокращение производства было сопоставимо с российским, в наиболее кризисные годы безработица охватывала почти четверть всей рабочей силы. Но поведение российского рынка труда было в этом отношении весьма нетипичным. Несмотря на б?льшую глубину и продолжительность переходного кризиса, рост безработицы был выражен слабее и носил менее "взрывной" характер, растянувшись на достаточно длительный период.Во всех странах ЦВЕ старт рыночных реформ ознаменовался взлетом открытой безработицы. Практически везде она быстро преодолела десятипроцентную отметку, а в ряде случаев (Болгария, Польша, Словакия) превысила Ситуация стабилизировалась к середине 1990-х годов, когда большинству стран ЦВЕ удалось преодолеть переходный кризис. Впрочем, и позже любые, даже не очень значительные перепады экономической конъюнктуры сразу же вызывали новое повышение безработицы.В России же не отмечалось каких-либо резких скачков в динамике безработицы. Ее рост был медленным и постепенным, и лишь на шестом году рыночных реформ она перешагнула десятипроцентный рубеж, достигнув того уровня, который установился в большинстве других постсоциалистических стран уже после возобновления экономического роста (3). (Только Чехия и Румыния на протяжении большей части 1990-х годов демонстрировали более низкие показатели, чем Россия.)Но стоило российской экономике вступить в фазу оживления, как показатели безработицы стремительно пошли вниз, уменьшившись более чем в полтора раза - с максимальной отметки зафиксированной в начале 1999 года, до 8,6% в середине 2001 года. Таких темпов сокращения безработицы не знала ни одна другая переходная экономика.Как видим, характер российской безработицы был очень необычен для переходных экономик:а) траектория ее изменения была сравнительно плавной, без резких скачков, вызванных разовыми выбросами на рынок труда больших масс безработных;б) ее уровень никогда не достигал пиковых значений, характерных для большей части других постсоциалистических стран;в) с началом выхода из трансформационного кризиса ее сокращение происходило намного быстрее, чем в остальных переходных экономиках;г) и, наконец, если судить о текущей ситуации на рынке труда по более высокому из двух показателей - уровню либо общей, либо регистрируемой безработицы, то окажется, что Россия с ее контингентом безработных 8-9% входит сейчас вместе с Венгрией и Чехией в тройку наиболее благополучных экономик переходного типа.3. Необычная черта российского рынка труда - резкое сокращение продолжительности рабочего времени. На протяжении первой половины 1990-х годов среднее количество рабочих дней, отработанных рабочими в промышленности, сократилось почти на месяц. Такого не знала ни одна из стран ЦВЕ, где показатели рабочего времени оставались достаточно стабильными, мало изменившись по сравнению с дореформенным периодом. И хотя со второй половины 1990-х годов продолжительность труда в российской экономике начала постепенно увеличиваться, она до сих пор не вернулась к своим исходным значениям.Не менее важно, что в показателях рабочего времени прослеживалась сильная дифференциация. Отклонения от стандартной продолжительности рабочей недели, причем не только в меньшую, но и в большую сторону, встречались повсеместно. Так, около 15% всех занятых трудились дольше стандартных 40 часов в неделю. Можно утверждать, что с точки зрения изменений в продолжительности рабочего времени российский рынок труда демонстрировал нетипично высокую эластичность.4. По официальным данным, снижение реальной оплаты труда в России за период 1991-2000 гг. составило около Хотя по многим причинам эта оценка представляется завышенной, сам факт драматического снижения заработной платы не подлежит сомнению.В российских условиях гибкость заработной платы обеспечивалась несколькими факторами. Отсутствие обязательной индексации вело к тому, что в периоды высокой инфляции сокращение реального уровня оплаты труда легко достигалось с помощью неповышения номинальных ставок заработной платы или их повышения в меньшей пропорции, чем рост цен. Причем основные "провалы" приходились на периоды острых макроэкономических потрясений и резкого ускорения инфляции, когда темпы роста цен далеко отрывались от темпов роста заработной платы. Весомую долю в оплате труда (порядка составляли премии и другие поощрительные выплаты, которые предоставлялись по решению руководства предприятий. Оно могло по своему усмотрению полностью или частично лишать таких доплат определенные группы работников. Еще одним, крайним способом снижения реальной заработной платы служили систематические задержки в ее выплате (обычно этот механизм выходил на первый план в периоды снижавшейся инфляции). Наконец, чрезвычайно высокая пластичность была характерна для скрытой оплаты труда, которая, как правило, первой реагировала на любые перепады рыночной конъюнктуры.Однако другие переходные экономики также испытали значительное падение трудовых доходов населения. Хотя в большинстве из них оно оказалось менее внушительным, чем в России (как правило, в пределах в некоторых случаях его масштабы были сопоставимы с российскими. Например, в Болгарии реальная заработная плата сократилась по сравнению с дореформенным периодом более чем вдвое.Специфика российского опыта проступает ярче, если перейти от динамики "потребительской"(дефлированной по индексу потребительских цен) к динамике "производственной" (дефлированной по индексу цен производства) заработной платы, от величины которой в конечном счете и зависит спрос на труд. Практически во всех странах ЦВЕ реальная "производственная" заработная плата увеличилась по сравнению с дореформенным уровнем, причем в некоторых из них весьма ощутимо - на Постепенное удорожание рабочей силы не могло не подрывать спрос на нее, способствуя консервации устойчиво высокой безработицы.В то же время в российской экономике на протяжении большей части 1990-х годов цены производства росли быстрее потребительских цен, и, следовательно, с точки зрения работодателей падение реальной заработной платы было даже глубже, чем с точки зрения работников. В противоположность странам ЦВЕ в России "производственная" реальная заработная плата не обнаруживала тенденции к возвращению на дореформенный уровень: сокращение цены труда для производителей имело устойчивый характер. Прогрессирующее удешевление рабочей силы позволяло поддерживать спрос на нее на более высокой отметке, предотвращая тем самым резкий всплеск открытой безработицы.5. Во всех бывших социалистических странах смена экономического режима была сопряжена с усилением неравенства в распределении трудовых доходов. Однако в странах ЦВЕ оно так и осталось достаточно умеренным. В России же углубление дифференциации в заработках было исключительно резким: если в 1991 году значение коэффициента Джини равнялось 0,32, то к концу 1990-х годов - уже 0,45. В настоящее время по этому показателю Россия в полтора-два раза опережает страны ЦВЕ. Отсюда следует, что в российской экономике не только средний уровень оплаты труда, но и структура относительных ставок заработной платы была чрезвычайно подвижной и гибкой.6. На протяжении всего переходного периода в российской экономике происходил интенсивный оборот рабочей силы. Коэффициент валового оборота, определяемый как сумма коэффициентов найма и выбытия, достигал 43-55% для всей экономики и 45-60% для промышленности, что свидетельствует о ежегодном крупномасштабном "перетряхивании" занятого персонала.По темпам движения рабочей силы Россия заметно превосходила подавляющее большинство стран ЦВЕ, причем достигалось это не только и не столько за счет большей активности выбытия, сколько за счет большей активности приемов на работу. Применительно к условиям глубокого экономического кризиса это выглядит весьма неожиданно. В других переходных экономиках интенсивность найма с началом рыночных реформ, как правило, резко снижалась. В России же найм продолжал поддерживаться на устойчиво высокой отметке, что составляло одну из наиболее парадоксальных характеристик российского рынка труда. Судя по всему, нанимая новых работников, предприятия не слишком опасались, что потом не смогут от них освободиться. Ведь если бы освобождение от нанятых работников требовало значительных затрат и длительного времени, предприятия проявляли бы куда б?льшую сдержанность и осмотрительность при их привлечении.Другая, не менее парадоксальная черта - доминирование практики добровольных увольнений. В странах ЦВЕ основная часть выбытий приходилась на вынужденные увольнения. Ситуация на российском рынке труда была иной. Увольнения по инициативе работодателей так и не получили на нем заметного распространения. Высвобожденные работники составляли не более 1-2,5% от среднесписочной численности персонала, или 4-10% от общего числа выбывших. Преобладали увольнения по собственному желанию, достигавшие 16-20% от среднесписочной численности, или 65-74% от общего числа выбывших. Даже с учетом возможной маскировки части вынужденных увольнений под добровольные, трудно усомниться, что подавляющую часть покидавших предприятия работников составляли те, кто делал это по собственной инициативе.7. "Визитной карточкой" российского рынка труда стали разнообразные нестандартные способы адаптации: работа в режиме неполного рабочего времени и вынужденные административные отпуска, вторичная занятость и занятость в неформальном секторе, задержки заработной платы и теневая оплата труда. Эти приспособительные механизмы были спонтанно выработаны самими рыночными агентами с тем, чтобы оперативно реагировать на неожиданные изменения экономической и институциональной среды. Как правило, именно с помощью этих механизмов агенты решали текущие проблемы на начальном этапе их возникновения, тогда как более устоявшиеся формы адаптации вырабатывались позже, благодаря чему она носила менее острый характер.Нестандартность в данном случае не означает, что такие приспособительные механизмы следует считать абсолютно уникальными. Конечно же, в различных модификациях и комбинациях они встречались и в других переходных экономиках. Однако нигде их размах и разнообразие не были столь значительными, концентрация столь плотной, а укорененность столь глубокой, как в России.В результате с определенного момента такие способы адаптации стали восприниматься как повседневная рутина, общепринятая практика, норма трудовых отношений. И это не случайно. Ведь в отдельные годы почти четверть персонала российских крупных и средних предприятий переводилась на сокращенное рабочее время или отправлялась в административные отпуска; 10-15% занятых имели, по данным различных источников, дополнительные подработки; неформальной трудовой деятельностью (вне сектора предприятий и организаций) был занят почти каждый пятый работник; в пиковые годы задержки заработной платы охватывали три четверти всего работающего населения страны; неофициальная заработная плата, по оценкам Госкомстата России, достигала 40% от официальной.Все эти нестандартные механизмы объединяла одна важная общая черта - неформальный или полуформальный характер. Обычно они действовали либо в обход законов и других формальных ограничений, либо вопреки им. Несвоевременная и скрытая оплата труда, неполная и вторичная занятость вели к персонификации отношений между работниками и работодателями, вследствие чего явные трудовые контракты уступали место неявным.8. Учитывая те потрясения, которые пришлось пережить российской экономике в 1990-е годы, естественно было бы ожидать волны острых и затяжных трудовых конфликтов. Но, как ни странно, забастовочная активность поддерживалась на относительно невысокой отметке. В первой половине 1990-х годов потери от забастовок в расчете на тысячу занятых составляли от 3 до 25 рабочих дней, во второй половине число потерянных рабочих дней увеличилось до 45-84, но к концу десятилетия вновь упало до трех дней. По международным стандартам этот уровень достаточно умеренный. Например, в странах ОЭСР в 1985-1992 гг. потери от забастовок достигали в среднем 340 дней в расчете на тысячу занятых. И, хотя в большинстве стран ЦВЕ забастовочная активность также была невысокой, в некоторых из них она заметно превосходила российские показатели (так, в Польше в 1992 году было потеряно 230 дней в расчете на тысячу занятых). К тому же большинство российских забастовок носило откровенно демонстрационный характер и длилось не более двух-трех дней.Таким образом, реальное функционирование российского рынка труда характеризовалось относительно небольшими потерями в занятости и умеренной безработицей, гибким рабочим временем и сверхгибкой заработной платой, интенсивным оборотом рабочей силы и повсеместным распространением нестандартных форм трудовых отношений, и, наконец, невысокой забастовочной активностью. В результате он оказался хорошо приспособлен к амортизации многочисленных негативных шоков, которыми сопровождался процесс системной трансформации. Приспособление к ним осуществлялось прежде всего за счет изменения цены труда и его продолжительности и лишь в весьма ограниченной степени - за счет изменений в занятости. В свое время это дало основание Ричарду Лэйарду охарактеризовать российскую модель рынка труда как "мечту любого экономиста-неоклассика" (4).Портрет второй - официальный. А теперь от фактического портрета российского рынка труда обратимся к его официальному портрету. Проведем небольшой мысленный эксперимент. Представим, что через сто лет некоему будущему специалисту по экономической истории предстоит написать исследование на тему "Российский рынок труда в конце XX века". Предположим также, что в силу каких-то причин от интересующего его периода не сохранилось никаких статистических данных или научных публикаций. Вся имеющаяся в его распоряжении информация ограничивается КЗОТом, действовавшим до начала 2002 года, и другими законодательными актами вроде законов о занятости, профсоюзах, коллективных договорах и т. д. И вот по этим единственно доступным ему официальным материалам он должен реконструировать, как же в условиях переходной экономики работал российский рынок труда. Скорее всего, его реконструкция имела бы очень мало общего с реальной картиной, нарисованной выше.Исходя из того, что ему удалось бы узнать из нормативных актов, регулировавших трудовые отношения в этот период, он пришел бы к выводу, что российский рынок труда представлял собой крайне негибкую и малоподвижную конструкцию:а) прежде всего, наш вымышленный историк предположил бы, что российская экономика должна была страдать от устойчиво высокой безработицы. Действительно, с формальной точки зрения введенная в России система поддержки безработных являлась не менее, а в чем-то более щедрой, чем аналогичные системы, принятые в странах ЦВЕ. Остановимся подробнее на ее ключевых характеристиках.Если исходить из установленного законодательством процентного отношения пособий к заработной плате по последнему месту работы безработного, то по данному показателю Россия не уступала другим реформируемым экономикам и даже их превосходила. Что касается продолжительности выплат, то в России до недавнего времени она была единой для всех безработных и равнялась 12 месяцам, и только в 2000 году для некоторых групп это срок был сокращен до полугода. В странах ЦВЕ максимальная продолжительность выплат была обычно короче и, кроме того, сильно дифференцировалась для различных категорий безработных.В большинстве стран мира, включая страны с переходной экономикой, такие категории безработных, как уволившиеся по собственному желанию, уволенные за нарушения дисциплины, возобновляющие трудовую деятельность и впервые вступающие на рынок труда, либо вообще лишены прав на пособие, либо начинают получать его с задержкой в несколько месяцев. Как правило, оно предоставляется только в том случае, если до обращения в службу занятости безработный в течение определенного периода трудился и с его заработка уплачивались страховые взносы. Однако в России ограничения такого рода почти полностью отсутствовали: статус безработного с правом на получение пособий предоставлялся практически всем безработным, обращавшимся в государственные службы занятости. При столь мощных стимулах к регистрации высокая открытая безработица представлялась бы неизбежной, особенно в условиях глубокого экономического кризиса;б) будущий исследователь, несомненно, заключил бы, что в динамике как реальной, так и номинальной оплаты труда присутствовал сильный элемент инерции. Официально в России действует сложная система переплетающихся коллективных трудовых договоров. Переговорный процесс захватывает не только отдельные предприятия, но целые отрасли и регионы. Венчает конструкцию Генеральное тарифное соглашение, вырабатываемое и заключаемое в рамках Трехсторонней комиссии. Условия коллективных соглашений различного уровня способны резко ограничивать свободу маневра работодателей. Кроме того, законодательство наделяет профсоюзы столь обширными прерогативами, что у них, казалось бы, есть полная возможность диктовать свою волю и проводить любые требования о повышении заработной платы и улучшении условий труда. В подобных условиях, казалось бы, трудно ожидать от заработной платы сколько-нибудь заметной гибкости;в) российское законодательство предоставляет различным категориям работников множество льгот и гарантий, финансирование которых возлагается на работодателей. Отчасти они являются наследием предшествующего экономического режима, отчасти v результатом популистского законотворчества первой половины 1990-х годов. Заметим, что в большинстве стран мира сектор малого предпринимательства живет по облегченным правилам и на него не распространяются многие связанные с защитой занятости нормы, тогда как в России до последнего времени никаких специальных исключений для малого бизнеса практически не существовало. Российское законодательство предусматривает очень высокую степень защищенности групп со слабыми конкурентными позициями на рынке труда. Отсюда наш историк мог бы сделать вполне логичный вывод, что в переходной экономике России были сильны "солидаристские" установки, что дифференциация в оплате и условиях труда была очень незначительной и что, возможно, в ней существовала даже опасность излишнего сжатия различий в заработной плате;г) он решил бы также, что продолжительность рабочего времени в российской экономике была строго унифицированной. Согласно российскому законодательству, стандартная рабочая неделя не может превышать 40 часов, а работать сверхурочно разрешено лишь отдельным категориям работников, но и они имеют право не более чем на 120 дополнительных рабочих часов в год. К этому добавляются жесткие ограничения на заключение трудовых контрактов с неполным рабочим временем;д) у него не возникло бы ни малейших сомнений, что российская переходная экономика отличалась низким оборотом рабочей силы из-за весьма серьезных издержек, связанных с регулированием численности персонала предприятий. Так, в случае увольнения работника по сокращению штатов работодатель обязан выплачивать выходное пособие, размеры которого варьируются от одного до трех месячных заработков. Для работающих в условиях Крайнего Севера и приравненных территорий (около 10% всех занятых) выходное пособие доходит до шести месячных заработков.Неденежные издержки, сопутствующие вынужденным увольнениям, также достаточно весомы. О предстоящем увольнении работодатель должен сообщить работнику не менее чем за два месяца. Затем не менее чем за два месяца он обязан направить информацию о намечаемом высвобождении в государственные органы занятости, а если оно предполагается массовым, то не менее чем за три месяца поставить в известность профсоюзную организацию. Но самое главное, что до недавнего времени сокращения штатов не могли производиться без согласия профсоюзов. Действовавший закон фактически наделял профсоюзы правом вето: они могли отказывать работодателю в сокращении численности персонала без объяснения причин и без каких-либо ограничений по срокам (в новой редакции Трудового кодекса это требование смягчено). Снижению интенсивности движения рабочей силы также должны были бы способствовать заложенные в российском законодательстве жесткие ограничения на возможность заключения срочных трудовых контрактов;е) наконец, приняв во внимание те разнообразные права и привилегии, которыми законодательно наделены профсоюзы, будущий историк пребывал бы в полной уверенности, что российской экономике был присущ достаточно высокий уровень забастовочной активности.Итак, проанализировав все доступные ему свидетельства, он пришел бы к заключению, что российский рынок труда мало отличался от рынков труда других постсоциалистических экономик, а если и отличался, то, скорее всего, в сторону большей неповоротливости и инерционности.Сравнение реальной и нормативной картин приводит к достаточно очевидному выводу: подвижность российского рынка труда в последнее десятилетие достигалась не благодаря гибкости существующего трудового законодательства и заключавшихся контрактов, а вопреки им. Пожалуй, самый наглядный пример v задержки заработной платы. Феномен невыплат наглядно показывает, что пластичность, присущая российскому рынку труда, обеспечивалась не содержанием норм трудового права (которые в действительности были и остаются жесткими и чрезвычайно обременительными), а слабостью контроля за их соблюдением.С институциональной точки зрения своеобразие российского рынка труда и российской переходной экономики в целом заключается в работе enforcement-а v набора разнообразных механизмов, призванных обеспечивать исполнение законов и контрактов. Каналы осуществления enforcement-а на рынке труда многообразны: помимо судебной системы, это могут быть надзорные органы исполнительной власти (наподобие Рострудинспекции), профсоюзы, заключающие коллективные договоры и следящие за их выполнением, привлечение работников или их представителей к участию в руководящих органах компаний (аналогично опыту Германии), протестная активность (как организованная, так и неорганизованная), репутационные механизмы (когда у предпринимателей с плохой репутацией затруднен поиск работников и партнеров по сделкам). Важная роль принадлежит также средствам массовой информации, которые могут способствовать формированию в обществе негативного отношения к использованию неправовых трудовых практик. Наконец, последнее средство, имеющееся в распоряжении работников, v это "голосование ногами". когда ответом на систематические нарушения законов и контрактов оказывается уход с предприятия.В пореформенной России все эти механизмы действовали поразительно неэффективно. Законодательные предписания и контрактные обязательства успешно обходились или вообще открыто игнорировались без опасений, что за этим могут последовать серьезные санкции. И дело не только в том, что государство не справлялось с функциями гаранта установленных правил и норм. Очень часто оно само выступало их активным нарушителем (не выплачивало заработную плату работникам бюджетного сектора, задерживало выплату пособий по безработице и т. д.). Это резко меняло всю систему стимулирования участников рынка труда.Попробуем взглянуть на сложившуюся ситуацию через призму относительных выгод и издержек. В российских условиях их баланс резко смещен в пользу того, чтобы действовать поверх формальных правил игры:а) издержки, связанные с соблюдением существующего законодательства и действующих контрактов, чрезвычайно обременительны (в некоторых случаях находятся на запретительном уровне);б) издержки, связанные с нарушением существующего законодательства и действующих контрактов, сравнительно невелики.Неудивительно, что при такой конфигурации издержек и выгод подавляющее большинство участников трудовых отношений предпочитают неформальные способы взаимодействия. И в результате оказывается, что действительный институциональный фундамент российского рынка труда составляют не столько законы и контракты, сколько различные неформальные связи и практики.За и против. Двойственность российской модели рынка труда не позволяет дать ей однозначную нормативную оценку. С одной стороны, необходимо учитывать, какие импульсы исходят от российского трудового законодательства с его многочисленными правовыми и административными ограничениями. В этом отношении российский опыт, казалось бы, должен быть близок к опыту других стран, сталкивающихся с проблемой "склеротизации" рынка труда. С другой стороны, нельзя упускать из вида воздействие на систему трудовых отношений слабости механизмов enforcement'a.Проблеме "избыточной" защиты занятости посвящена обширная теоретическая и эмпирическая литература. Выделяются несколько главных негативных последствий, которыми чревата чрезмерная зарегулированность рынка труда:
  • возлагая на работодателей разнообразные дополнительные обязательства, она повышает стоимость рабочей силы и, следовательно, сокращает спрос на нее. При прочих равных условиях это означает снижение общего уровня занятости и рост безработицы;
  • в большинстве случаев "избыточная" защита занятости распространяется не на всю экономику, а охватывает только ее центральное ядро. Результатом становится сегментация рынка труда. Наряду с секторами, вынужденными работать по правилам, образуются анклавы, в большей или меньшей степени свободные от бремени избыточного регулирования. В Японии, помимо крупнейших корпораций, где действует система пожизненного найма, существует достаточно обширный сектор мелких фирм, где работники лишены специальных гарантий занятости. В Испании параллельно с бессрочными трудовыми контрактами, которые жестко ограничивают возможности увольнения работников, чрезвычайно широко практикуются срочные контракты, которые позволяют работодателям успешно обходить эту проблему. И список подобных примеров можно было бы продолжить. Те, кому удается устроиться в защищенном секторе ("инсайдеры"), выигрывают: они получают более высокую заработную плату, пользуются широким спектром льгот и гарантий, их практически невозможно уволить и т. д. В то же время занятые в незащищенном секторе, а также безработные ("аутсайдеры") проигрывают: их шансы найти "хорошее" рабочее место становятся минимальными. Первый сектор притягивает работников с сильными конкурентными позициями (зрелого возраста, с высоким уровнем образования и т. д.), чья производительность достаточно высока, чтобы окупать издержки, связанные с использованием дорогостоящей рабочей силы. И поскольку доступ в него оказывается ограничен, большинству работников со слабыми конкурентными позициями (молодежи, имеющей недостаточную образовательную подготовку и т.д.) приходится оседать во втором секторе. На "хорошие" рабочие места образуются очереди, что ведет к формированию длительной безработицы. Сверхзащищенность занятости на одних сегментах рынка труда оборачивается ее недостаточной защищенностью в других сегментах;
  • крайним проявлением этой тенденции можно считать возникновение обширного неформального сектора, полностью свободного от действия формальных регуляторов. Здесь не признается никаких гарантий занятости, письменные контракты заменяются устными договоренностями, отношения между работниками и работодателями носят по большей части краткосрочный характер, оплата труда производится только наличными, налоги не платятся, споры разрешаются без участия государства и т.д. Классическим примером служат страны Латинской Америки, где избыточная жесткость трудовых отношений в формальном секторе экономики сосуществует с их избыточной гибкостью в неформальном секторе;
  • чрезмерная озабоченность защитой уже существующих рабочих мест способна затруднять создание новых рабочих мест. С одной стороны, крупные фирмы, на которые распространяются все законодательные и административные ограничения, вынуждены проявлять крайнюю осторожность в привлечении дополнительных работников, поскольку в случае ухудшения экономической ситуации от них не удастся быстро и легко освободиться. С другой стороны, успешно работающие небольшие фирмы останавливаются в своем развитии и не идут дальше определенного порога численности персонала, поскольку при его преодолении они подпадают под действие жестких регламентирующих норм и сталкиваются со скачкообразным ростом издержек на рабочую силу. Этим же объясняется отказ многих предпринимателей, вовлеченных в неформальную экономическую деятельность, от перехода в формальный сектор.
Можно утверждать, что чем больше бремя избыточной защиты занятости, тем ниже спрос на рабочую силу, выше и длительнее безработица, глубже сегментация рынка труда, хуже положение уязвимых социальных групп, массивнее неформальный сектор и медленнее темпы создания новых рабочих мест. Все эти эффекты, несомненно, имели место и на российском рынке труда. Однако их значение было все-таки меньшим, чем можно было бы ожидать исходя из объема обязательств, возлагаемых российским законодательством на работодателей.Российский опыт заставляет внести определенные коррективы в общепринятые представления о тех негативных эффектах, которые порождает избыточная защита занятости. Стандартный анализ исходит из неявного предположения, что, по крайней мере, в формальном секторе экономики система enforcement'a функционирует достаточно эффективно, поэтому действующие там агенты в общем и целом вынуждены соблюдать установленные правила игры, какими бы обременительными они ни были. Однако, как мы видели, по отношению к российской переходной экономике применение этой предпосылки ограничено. Во многих случаях российские работодатели (включая само государство) имеют возможность действовать поверх требований закона и условий контрактов, не неся сколько-нибудь значительных издержек. Вследствие неэффективности механизмов enforcement'a граница между формальным и неформальным сектором размывается, и очень часто действия даже ведущих российских компаний на рынке труда становятся практически неотличимы от действий агентов теневой экономики.Слабость механизмов enforcement'a частично нейтрализует жесткость существующего трудового законодательства, смягчая стандартные эффекты, связанные с избыточной защитой занятости (хотя, конечно, не отменяет их полностью). Без такой компенсации ситуация на российском рынке труда, скорее всего, оказалась бы намного более критичной. Буквальное следование всем установленным правилам и нормам могло бы полностью парализовать его работу.Однако одновременно подобное институциональное устройство породило в минувшее десятилетие множество иных, не менее серьезных проблем:
  • подрывалось уважение к институту контракта - одному из главных институтов, составляющих фундамент современной сложно организованной экономики. Систематическое нарушение договорных обязательств фактически стало нормой российского рынка труда;
  • без надежно защищенных контрактов становилось невозможным стратегическое планирование экономической деятельности. Происходило резкое сужение временн?го горизонта принимаемых решений, трудовые отношения приобретали преимущественно краткосрочный характер. Это подрывало стимулы к инвестициям в специальный человеческий капитал, являющийся одним из главных источников повышения производительности труда;
  • значительно возрастала информационная непрозрачность рынка труда. При найме работник заранее не знал, в какой мере станут соблюдаться условия заключенного с ним трудового контракта, будет ли вовремя выплачиваться официальная заработная плата и будет ли он получать что-либо неофициально сверх нее. В подобных условиях информация о качестве рабочих мест превращалась из общественного блага в частное, что усиливало общий уровень неопределенности, повышало издержки поиска и замедляло перераспределение рабочей силы из неэффективных секторов экономики в эффективные, многократно увеличивая число проб и ошибок;
  • низкий уровень и нестабильность заработной платы заставляли работников диверсифицировать свою трудовую активность, прибегая к дополнительной занятости. Как следствие, терялись преимущества от специализации и разделения труда, которые еще Адам Смит рассматривал в качестве важнейшего условия экономического роста;
  • отсутствие действенных санкций, ограничивающих оппортунистическое поведение работодателей, открывало широкое поле для злоупотреблений, перекладывания издержек приспособления на работников и даже прямого обогащения за их счет. Усилия руководителей предприятий начинали направляться на задачи, имевшие мало общего с задачами реструктуризации и повышения эффективности производства;
  • замедлялись темпы создания новых рабочих мест, поскольку действуя в обход формальных правил игры (задерживая заработную плату, отправляя работников в административные отпуска без сохранения содержания и т.п.), предприятия получали возможность сохранять старые, неэффективные рабочие места.
Нельзя отрицать, что в пореформенный период российский рынок труда сыграл роль важного амортизатора, существенно смягчив возможные негативные последствия, связанные с избыточной защитой занятости. Он продемонстрировал немалый адаптивный потенциал, позволив избежать многих проблем, с которыми столкнулись страны ЦВЕ. Очевидно, что это стало возможным прежде всего благодаря господству неформальных правил и норм в сфере трудовых отношений.К сожалению, гораздо хуже российская модель рынка труда оказалась приспособлена к тому, чтобы быть проводником экономического роста. Оборотной стороной ее пластичности стали замедленная реструктуризация занятости, недоинвестирование в специальный человеческий капитал, низкий уровень производительности труда. В условиях глубокого экономического кризиса гибкость, достигавшаяся за счет слабости механизмов enforcement'a, была важным ресурсом адаптации, помогая гасить шоки без ущерба для устойчивости всей системы. Однако, облегчая краткосрочную адаптацию, она не создавала достаточных предпосылок для долгосрочного реструктурирования экономики. Эта модель явно неадекватна задачам достижения устойчивого экономического роста и на новом этапе развития во многом утрачивает смысл и оправдание.Каковы же возможные пути дальнейшей эволюции сложившейся системы трудовых отношений? Может ли она быть переведена в более упорядоченный и "правилосообразный" режим функционирования? Каков наиболее предпочтительный вариант ее реформирования? Какой должна быть здесь стратегия государства? Эти вопросы требуют специального обсуждения. Однако общий вектор необходимых перемен очевиден: это постепенное сближение фактической и нормативной картин функционирования российского рынка труда. Говоря более конкретно, программа реформ должна сочетать шаги по его дерегулированию с мерами по усилению механизмов enforcement'a. Как и в других звеньях экономической системы, успеха здесь можно добиться, только двигаясь двумя встречными маршрутами - повышая цену за отклонения от требований закона и контрактных установлений, но одновременно делая формальные ограничения более дешевыми, минимизируя их число и упрощая их содержание. Ведь именно непомерное бремя регламентаций чаще всего порождает стимулы к уводу экономической активности в "тень". к тому, чтобы действовать поверх установленных правил игры. Существует и обратная связь: многочисленность и чрезмерная усложненность регламентирующих норм подрывает возможности эффективного enforcement'a. Чем прозрачнее и необременительнее сами правила, тем легче становится следить за их соблюдением и добиваться их выполнения.Схематически оптимальный путь трансформации можно проиллюстрировать с помощью следующего графика. Будем исходить из того, что готовность работодателей следовать требованиям закона и условиям контрактов колеблется от 0 (трудовые отношения полностью внелегальны) до 1 (трудовые отношения целиком находятся в правовом поле). Кривая L отражает потенциальные издержки, вменяемые трудовым законодательством. Они тем больше, чем выше степень контракто- и законопослушности того или иного работодателя. При полном выведении трудовых отношений в "тень" эти издержки становятся нулевыми. Кривая O отражает потенциальные издержки, которые возникают при несоблюдении действующих правовых норм. Их величина, напротив, оказывается тем больше, чем сильнее ориентирован тот или иной работодатель на использование внеправовых трудовых практик. Последовательное исполнение всех существующих правил и норм делает эти издержки нулевыми.Уровень подчинения требованиям закона и условиям контрактов. Равновесие достигается в точке пересечения кривых L и O, когда предельная цена за соблюдение законов и контрактов сравнивается с предельной ценой за их несоблюдение. В этой точке суммарные издержки, сопровождающие использование рабочей силы, оказываются минимальными.Чем жестче законодательная защита занятости, тем с большим количеством запретов и ограничений приходится сталкиваться работодателю и тем дороже обходится ему их соблюдение. Увеличению бремени зарегулированности соответствует сдвиг кривой L вверх, от L 0 к L 1. Аналогичным образом, чем ниже эффективность механизмов enforcement'а, тем меньше санкции за нарушение установленных правил игры и тем больше возможностей действовать без оглядки на них. Ослабление механизмов контроля за исполнением законов и контрактов означает сдвиг кривой O вниз, от O 0 к O 1.Ситуацию на российском рынке труда можно условно описать комбинацией кривых L 1 и O 1: следование нормам трудового законодательства обходится работодателям чрезвычайно дорого, однако у них есть масса возможностей действовать в обход него без опасения серьезных санкций. В подобных условиях всеобщего поворота к легализации трудовых отношений можно достичь только при одновременном изменении обоих параметров v последовательном дерегулировании рынка труда в сочетании с резким повышением эффективности механизмов enforcement'а. На графике такой "сдвоенной" реформе соответствует смещение кривой L от L 1 к L 0 и смещение кривой O от O 1 к O 0, что обеспечивает существенно более высокий уровень легальности трудовых отношений v l 0 вместо l 1. Очевидно, что при раздельном применении этих мер эффект был бы намного меньше.Отметим попутно, что эта логика работает не только при изучении экономических эффектов, исходивших непосредственно от трудового законодательства. Она вполне приложима к анализу многих других, не менее важных институциональных характеристик российской модели рынка труда. Так, хорошо известно, что мощные дополнительные стимулы к уводу трудовых отношений в "тень" были связаны с высоким уровнем налогов на фонд оплаты труда. Несмотря на некоторое сокращение, сопровождавшее переход к единому социальному налогу, фискальная нагрузка на фонд оплаты труда предприятий по-прежнему остается огромной. И, как представляется, предложенный подход помогает лучше понять, как именно налоговое законодательство влияло на развитие российского рынка труда и какими могли бы быть пути его дальнейшего реформирования.Как выглядит в межстрановой перспективе институциональный выбор, перед которым стоит сегодня российский рынок труда? На схеме представлена простейшая типология рынков труда в зависимости от двух ключевых параметров (5) - жесткости законодательного и административного регулирования и эффективности механизмов контроля за исполнением законов и контрактов. Ближайшим аналогом модели 3 (гибкая система регулирования/эффективный контроль над исполнением законов и контрактов) можно считать рынок труда США, тогда как ближайшим аналогом модели 1 (жесткая система защиты занятости/эффективный контроль над исполнением законов и контрактов) - западноевропейские. Российскому рынку труда на этой схеме более всего соответствует ячейка 2 - сверхжесткая система нормативного регулирования при крайне неэффективных механизмах enforcement'a. На наш взгляд, желательная стратегия его реформирования должна заключаться в том, чтобы двигаться в направлении модели 3, не жертвуя выработанной им способностью к гибкой адаптации, но переводя ее в качественно иное состояние.Простейшая типология рынков труда










Владимир Гимпельсон, Ростислав Капелюшников. Российский рынок труда: между нормой и аномалией

13 декабря 2012, Лекция
11 декабря в Лектории Политехнического музея прошла яркая лекция лауреатов Премии имени Егора Гайдара 2012 в номинации «За выдающийся вклад в области экономики. Мы публикуем текст лекции.



Краткое опиcание лекции


Настоящая лекция посвящена эволюции российского рынка труда на протяжении последних двух деся­тилетий и прослеживает динамику ключевых показателей. Многое свидетельствует о том, что наш рынок труда функционирует если и не аномально, то, как минимум, не совсем стандартно. Но что стоит за таким неожиданным поведением?  Ведущие исследователи в этой области Владимир Гимпельсон и Ростислав Капелюшников берутся показать, что дело не в непостижимой российской специфике, а в совершенно конкретных институциональных основаниях.



Цитаты

  • «В разных странах модели труда разные, но у нас разная по-другому, чем все остальные. Эта модель возникла не по дизайну, не по умыслу кого-то, а в силу различных причин — исторических, политических, экономических, социальных; её формирование шло постепенно и началось ещё в 80е годы, а может быть, раньше; эта модель базируется на институциональном фундаменте, то есть на определённых правилах, процедурах, законах, все они между собой взаимосвязаны, и всё это имеет многочисленные следствия как для экономики, так и для общества».
     
  • «Аномальность как раз заключается в том, что мы видим, глядя на наш рынок труда: мы видим, что он функционирует не так, как большинство. Он функционирует не так, как развитые страны Западной Европы, не так, как США, но и не так, как большинство стран Восточной Европы, которые в конце 80х-начале 90х стартовали с похожей точки и пошли тем же маршрутом в сторону рыночной экономики. Если мы посмотрим на наш рынок труда и на то, как реагировал рынок труда балтийских стран, то мы увидим, что балтийские страны в этом смысле были стандартными, а мы оставались нестандартными. Когда говорят о нашем рынке труда, очень часто употребляют разные эпитеты: говорят, что он уродливый, что его нет, что он какой-то не такой, неэффективный и т. д. Почему? Потому что когда мы залезаем в стандартный учебники и смотрим, как рынок труда должен функционировать и выглядеть, мы видим нечто другое».
     
  • «Если у нас компании очень разные с точки зрения финансового состояния, одни банкроты, а другие супербогаты, и всё это транслируется в заработную плату работников, то мы тем самым, конечно, увеличиваем неравенство. А увеличивая неравенство, мы стимулируем текучесть — это значит, что я могу всегда найти какую-то работу через дорогу, где я буду получать больше и делать то же самое. А если мы стимулируем текучесть, то это означает, что для работодателя нет никаких стимулов инвестировать в подготовку и переподготовку кадров: я вкладываю деньги, а он завтра уйдёт. И это достаточно общий мотив».
     
  • «Мы очень боимся безработицы. То ли это нам в советские времена внушили, а потом это транслировалось уже, но исследования, которые мы проводили, показывают, что страх безработицы только в слабых латиноамериканских странах такой. То есть в странах англосаксонских, где защита труда очень слабая, где человека можно уволить за три секунды, не боятся безработицы, а мы очень боимся безработицы, несмотря на то, что безработица очень низкая».
     
  • «Мы видим довольно специфическую модель, которая не такова, как в большинстве стран. В этом смысле она не норма, но она не является аномалией, потому что она очень рациональна, она есть реакция на определённые обстоятельства, и она заставляет всех вести себя рационально, разумно, но в соответствии с теми ограничениями, которые она задаёт. Мы видим, что эта модель устойчива, она прожила уже 20 лет, она уже устоялась, укоренилась, уходить не хочет, и её разломать или реформировать не так просто. Что делать в будущем? Это для нас вопрос неочевидный, но, если в силу каких-то обстоятельств наша экономика начнёт гармонизироваться, начнут создаваться новые рабочие места (не те 25 миллионов, о которых говорил президент, а другие, в силу других обстоятельств), то поток рабочих мест, с одной стороны, постепенно создаст возможность для того, чтобы реформировать эту модель и двинуться в сторону нормы, а с другой — создаст стимулы и для работников, и для работодателей для того, чтобы тоже двигаться в сторону реформ».  

Презентация к лекции: lektsiya_gaydar_11_12_ сайт
Презентация к лекции: lektsiya_gaydar_11_12_ сайт



Расшифровка лекции

Илья Венявкин (креативный директор Фонда Егора Гайдара): Буквально вчера в «Ведомостях вышла колонка Константина Сонина, который необычайно лестно и, по-моему, вполне заслуженно отозвался о наших сегодняшних лекторах, и я хотел бы этот пассаж привести, чтобы сегодняшнюю лекцию поместить в небольшой контекст. Цитирую Сонина: «Ростислав Капелюшников и Владимир Гимпельсон из ВШЭ не просто одни из лучших в стране специалистов по экономике труда. Во многом благодаря их усилиям экономика труда — единственная область экономической науки, полноценно представленная в нашей стране и существующая как научная школа в классическом смысле. И они же — замечательный пример скромности и достоинства, которые хотелось бы видеть в каждом учёном.Владимир Гимпельсон: Прежде всего, я хотел бы сказать от нас обоих спасибо Фонду Гайдара за премию, спасибо всем, кто пришёл, спасибо всем, кто поздравил. Это очень приятно. Хотел бы также сказать, что эту премию мы не рассматриваем как премию нам двоим. Я думаю, это премия также и тем людям, с которыми мы ежедневно работаем, сотрудничаем, думаем, обсуждаем, пишем. Это наши коллеги из нашего Центра и с кафедры экономики труда, некоторые здесь присутствуют. Особенно хотел бы сказать о Сергее Рощине, который здесь есть, который невероятно много делает для того, чтобы обучение экономике труда было такое, какое оно должно быть. Если бы была премия за вклад в образование в этой области, мне кажется, что в номинации был бы один Рощин — он сделал много, может быть, больше, чем кто бы то ни был.
Когда вручали нам эту премию, говорили, что мы работаем в тандеме, что это плодотворный тандем. Это так: мы действительно многое делаем вместе, в соавторстве, обсуждаем, пишем, думаем, спорим. Но читать лекцию в соавторстве невозможно, это должен делать один человек. При этом тандем не означает, что мы абсолютно согласны друг с другом во всём. Поэтому когда мы решали, кто будет выступать, мы бросили жребий. Досталось мне, но Ростиславу Исааковичу организаторы дали специальную кнопку, он её будет нажимать, когда будет со мной не соглашаться. В этот момент микрофон будет выключаться, компьютер будет выключаться, а свет в аудитории — гаснуть. Надеюсь, что не всё время мы проведём в полной темноте и тишине.
А теперь, я думаю, буду потихонечку переходить собственно к лекции. Ещё должен сказать, что я абсолютно робею выступать рядом с такой конструкцией. Я понимаю, что всё, что я смогу сказать — это детские кубики, игрушки. У нас там тоже есть свои конструкции, но они меркнут, они ничто по сравнению с этим. Я надеюсь, что, когда я буду на неё смотреть,я  всё-таки буду сохранять самообладание и продолжать.
Название лекции — на слайде. Должен сказать, что эта лекция — это не изложение какой-то одной конкретной исследовательской работы. Она в такой упрощённой форме и синтетическом виде представляет некоторые результаты наших исследований (и не только наших, но и тех, что сделаны совместно с нашими коллегами за последние 10 лет), они представлены во многих статьях. В этом смысле это такое summary, это такая попытка синтетического взгляда на то, что мы называем рынком труда. Особо хочу отметить, что то, о чём я буду говорить, есть наше личное мнение и ни в коей мере не является официальной позицией Высшей школы экономики. У Высшей школы экономики я не знаю, есть ли по этому поводу официальная позиция, но у нас в университете есть много групп, которые занимаются этой тематикой, и они вправе иметь каждая своё мнение. Поэтому это наше личное мнение.
После этих слов вступительных я перехожу к разговору о рынке труда. Структура презентации и логика лекции изложена в этом слайде: сначала мы обсудим в двух словах, как работает то, что можно условно назвать нормальным рынком труда, потому что у нас в названии слово «норма; дальше мы посмотрим, как работает наш рынок труда, в чём его причуды и в чём могут быть отклонения от нормы, которые равны или не равны аномалии. За всем этим стоят определённые институциональные механизмы — мы о них поговорим, из этого есть следствия — мы их отметим и подытожим. Основной мотив всего, что я хочу сказать, заключается в следующем: в России за 20 лет сложилась и укоренилась определённая модель рынка труда. Она особая, потому что она отличается от того, что мы видим в большинстве стран. При этом в разных странах модели труда разные, но у нас разная по-другому, чем все остальные. Эта модель возникла не по дизайну, не по умыслу кого-то, а в силу различных причин — исторических, политических, экономических, социальных; её формирование шло постепенно и началось ещё в 80е годы, а может быть, раньше; эта модель базируется на институциональном фундаменте, то есть на определённых правилах, процедурах, законах, все они между собой взаимосвязаны, и всё это имеет многочисленные следствия как для экономики, так и для общества.
Поскольку это публичная лекция и здесь могут быть люди, которые не экономисты и к экономике труда не имеют никакого отношения, то нужно сказать, что такое рынок труда и почему он так важен. Когда мы говорим «рынок труда, мы имеем в виду абстрактную аналитическую конструкцию, которая описывает то, как продавцы труда и как покупатели услуг труда взаимодействуют, как формируются цены на труд и как работники распределяются по разным видам деятельности, секторам экономики, рабочим местам. Труд является одним из важнейших факторов производства, его использование определяет производительность, влияет на благосостояние, и это касается каждого. Другие рынки могут кого-то касаться, а кого-то не касаться, а рынок труда касается практически каждого: не только тех, кто работает сегодня, но и тех, кто собирается выйти, тех, кто работал, и если кто-то не работает и не собирается, в семье есть люди, которые работают, зарабатывают, они приносят доход в семью, это становится в конечном счёте доходом семьи и тем самым касается и их.
Теперь норма. Лекцию мы назвали «Между нормой и аномалией, а что такое норма? В мире существуют разные модели рынка труда. В литературе специально выделяются, например, как особый тип рынки труда англосаксонских странах, можно назвать либеральный или англосаксонский тип. Корпоративистские страны Западной Европы, небольшие страны — такие, как Австрия, Бельгия, отчасти Германия. Это особый тип. Особый тип — скандинавские страны. Они все имеют свою специфику, но, несмотря на специфику, у них есть общее. Общее заключается в том, что заработная плата, то, что получают люди в качестве вознаграждения, как говорят экономисты, является жёсткой к понижению. Что бы ни происходило, какой бы кризис в стране не случался, заработная плата не снижается. Конечно, можно найти пример кризиса конкретной страны, где произошло снижение заработной платы, но это снижение будет незначительным, кратковременным, оно не определяет лица этой модели. А как же тогда происходит адаптация к шокам, адаптация к кризисам, адаптация к необходимости сокращать издержки для того, чтобы выжить в конкурентной борьбе? Эта адаптация происходит, в основном, за счёт изменения численности занятых. Если какая-то страна имеет очень жёсткую заработную плату и одновременно очень жёсткую занятость, то она имеет очень большую безработицу и много проблем, связанных с безработицей и занятостью, на рынках труда. Вот такой механизм, когда бремя адаптации лежит на стороне занятости, на количественной стороне, а заработная плата меняется слабо, мы и считаем нормой. Условно считаем нормой, потому что примерно это мы видим в большинстве стран.
Я употребляю слово «модель, а что такое «модель? Почему применительно к рынку труда мы говорим «модель? Вот рядом со мной эта модель. Можно ли к какому-то непонятному рынку труда, который я назвал аналитической абстракцией, применять слово, которым мы характеризуем эту изумительную по сложности и красоте конструкцию? Под моделью, когда мы говорим про рынок труда, мы имеем в виду то, что в основе него лежит система взаимосвязанных и взаимодополняющих институтов, которая устойчива во времени. Она не меняется от шока к шоку, от года к году, от одного министра труда к другому, от одного президента к другому. Она устойчива, и что бы ни происходило во внешней среде, какие бы шоки не случались, а шоки могут быть негативные и положительные (наша нефть подскочила в цене), эта система взаимосвязанных институтов переваривает шоки одинаковым образом — системным образом, так, как устроены её институты. И понятно, что за всем этим лежат такие вещи, как выгоды и издержки, которые одни игроки приобретают, другие игроки несут, как правило, имеют и то, и другое, это каким-то образом распределяется между игроками на рынке труда. И вот это распределение выгод и издержек имеет свои закономерности и во многом зависит от того, как эта модель устроена. В чём может быть аномальность? Аномальность как раз заключается в том, что мы видим, глядя на наш рынок труда: мы видим, что он функционирует не так, как большинство. Он функционирует не так, как развитые страны Западной Европы, не так, как США, но и не так, как большинство стран Восточной Европы, которые в конце 80х-начале 90х стартовали с похожей точки и пошли тем же маршрутом в сторону рыночной экономики. Если мы посмотрим на наш рынок труда и на то, как реагировал рынок труда балтийских стран, то мы увидим, что балтийские страны в этом смысле были стандартными, а мы оставались нестандартными. Когда говорят о нашем рынке труда, очень часто употребляют разные эпитеты: говорят, что он уродливый, что его нет, что он какой-то не такой, неэффективный и т. д. Почему? Потому что когда мы залезаем в стандартный учебники и смотрим, как рынок труда должен функционировать и выглядеть, мы видим нечто другое. Раз не соответствует учебнику, значит, этого нет, это всё неправильно и так далее. И ещё одна вещь, в чём проявляется не аномальность, а попытка искать аномальность: существует много вещей, которые очень трудно между собой увязать, они в рамках такого учебникового подхода между собой не связаны. Внизу такие вопросы сформулированы, я не буду это зачитывать, их много и они разные.
Аномалии или отклонения от нормы начались с самого начала, потому что — люди постарше помнят — конец 80х, когда начинались разговоры про реформы, рефрен был такой: будет невероятная безработица, она сметёт всё, всех политиков, разломает общество, разнесёт всю экономику, будет что-то абсолютно катастрофическое. Почему люди так думали? Они были абсолютно нормальны и стандартны в своих предсказаниях, потому что при той структуре экономики, которая была, был неизбежен большой спад, а большой спад — это в рамках стандартной модели сокращение занятости. И практически с самого начала мы столкнулись с тем, что всё идёт не так. Появились какие-то совершенно причудливые способы, которых не знал цивилизованный мир, как не платить зарплату вовремя. Мы читали, что целлюлозная фабрика выплатила зарплату сотрудникам рулонами бумаги, где-то валенками — кто что производил, тот тем и платил. Потом пошла история с отпусками, когда всех выгоняли в отпуска не по желанию работников, и это тоже был хитрый способ приспособления. И в то же время зарплата, которую люди получали, в реальных терминах очень сильно упала. И в начале 90х один британский экономист, очень крупный экономист Ричард Лэйард, который был свидетелем всего этого дела, смотрел с непониманием и сказал: «Удивительное дело: мы все знаем стандартную истину, что заработная плата жёстко вниз, а тут всё не так. Вот он, настоящий рынок труда, мечта любого неоклассического экономиста. Он так сказал, он так написал, потом люди, кто читал это, говорили: наверное, он посмеивался. Неважно, говорил он то с иронией или серьёзно, но мы стали свидетелями того, что всё пошло очень странно. На этом слайде простая, простейшая хронология: три этапа — 90е годы, нулевые годы до кризиса и 2009 год после последнего кризиса. И мы видим, что были кризисы, были подъёмы, был значительный подъём, но рынок труда не изменял себе: он всё время работал одним и тем же образом, как адаптировался через заработную плату, а не через занятость. И на этом слайде как раз показаны основные параметры нашего рынка труда, основные макрохарактеристики нашей экономики, которые к этому имеют отношение, и мы можем посмотреть: это годы с 92 по 2011, и занятость (красная линия показывает численность занятых) очень мало меняется. А вот это что за сумасшедшие скачки вверх-вниз, что это за кардиограмма какого-то непонятного больного? Это изменения в заработной плате — посмотрите, какие невероятные изменения. И даже этап нулевых годов, когда ВВП действительно практически удвоился, мы видим: занятость менялась очень мало, а зарплата в реальном исчислении вот как себя вела, стремясь всё выше и выше к небу. А потом случился кризис 2008 года, и мы видим, что история повторилась. Может быть, другая амплитуда, но принципиально всё то же самое. Итак, зелёное — это заработная плата, красная — это занятость, синяя — это ВВП: мы видим, что динамика ВВП и динамика зарплаты в большей степени схожи, чем динамика ВВП и любого другого показателя. Отчасти такая вот история заработной платы связана с тем, что рабочее время оказалось очень гибким, а нам зачастую платят за то, сколько часов мы отработали, в любом случае, чем больше часов мы работаем, тем больше мы делаем. И вот это вот промышленность в целом, это — экономика в целом, а зелёненькая линия в конце — это обрабатывающие производства (для них данные есть с 2005 года). И мы видим, что в 90е годы рабочее время, отработанное в год на одного работника, сократилось примерно на 250 часов. Считается, что в это время работали не 11 месяцев в году, а гораздо меньше, и это, конечно, одно из объяснений заработной платы — только одно из.
Сегодня мне позвонила журналистка из одной газеты с просьбой прокомментировать: сегодня большая конференция МОТовская в Москве, там были все наши большие начальники, связанные с социальным блоком, и вице-премьер Ольга Голодец выступала и сказала (я не был на этой конференции, мне журналист передал): благодаря усилиям правительства безработица у нас сейчас низкая, как исторически никогда не была. Здесь есть люди, которые были на конференции, если я искажаю что-то. На этом слайде показано, как вела себя безработица все эти годы. Надо сказать, что у нас есть два способ измерять безработицу: один способ — с помощью обследований специальных, (мы её называем МОТовская безработица или общая безработица), это верхняя линия, а нижняя линия — это регистрируемая безработица, когда люди сами обращаются сами в службу занятости. В большинстве стран эти линии практически совпадают, у нас огромный разрыв между ними, что также является частью модели нашей. Но обратите внимание: как только происходил кризис, безработица резко шла вниз. Начиная с 2009 года, когда она достигла она пошла вниз и сегодня достигла Ничего особенного не происходило, она просто идёт вниз сама. И даже в 90е годы, несмотря на всю глубину кризиса, несмотря на драматичность тех событий, которые происходили в экономике, она не достигла каких-то запредельных значений. Напомню, что сегодня в Испании безработица выше а здесь на фоне бесконечной рецессии безработица к 98 году составляла А безработица регистрируемая вообще не представляет никакой проблемы, это какие-то копеечные цифры. Был кризис 2008-2009 года — история, когда занятость меняется гораздо в меньшей степени, безработица тоже реагирует не в полной мере, повторилась.
Возникает вопрос, и это, может быть, и есть центральный вопрос для всего этого разговора, который мы сегодня ведём: как объяснить то, что в нашей стране постоянно сохраняется низкая безработность, высокая занятость и очень гибкая заработная плата на протяжении всего этого периода, который был очень разный, в разные годы по-разному сложный. Были высказаны разные предположения, я не буду называть авторов этих предположений — специалисты знают, неспециалистам это не так важно. Но одно из предположений было такое: в силу исторических или ещё каких-то причин каждый наш работник чувствует себя полукрепостным, зависимым от начальника, то есть работники привязаны к своим местам, они не мобильны, а начальники все патерналисты, которые заботятся о них, не увольняют, поддерживают и т. д. Я немножечко карикатуризирую эту точку зрения, но смысл, думаю, передаю более-менее верно. Есть аргумент, который идёт против этого — это то, что на рынке труда мы наблюдаем очень интенсивные потоки. То есть люди очень активно перемещаются между рабочими местами и между разными состояниями. Экономисты на рынке труда выделяют три основных состояния: занятый, безработный и экономически неактивный (те, кто не работают и не ищут работу). Фиксируя такие активные потоки, мы говорим, что что-то с этим первым объяснением не то. Другое объяснение, которое было предложено, заключается в том, что всё это статистическая иллюзия: мы не умеем мерить занятость и безработицу, если делать это не так, а как-то иначе, по-другому классифицируя занятых работников, то мы получим классическую историю. Но были сделаны работы, в том числе нашим коллективом, которые тестировали устойчивость определения, мы сравнивали Россию с другими странами, и получается так, что наши оценки безработицы получаются даже более устойчивы, более лобастый, чем в других странах. Другими словами, здесь, кажется, тоже не лежит серьёзное объяснение. Но и первая, и вторая история игнорируют историю с заработной платой.
Вот на этом слайде просто для иллюстрации — потоки на рынке труда: я обращу внимание, что эта красная линия — это доля людей, каждый год нанимаемых компаниями, эта линия с жёлтыми треугольничками — это доля людей, увольняемых, это их сумма, а это массовые увольнения. Мы видим, что массовых увольнений почти нет, их не было ни в кризис, ни в хорошие времена, но увольнений всегда было больше, чем наймов. То есть компании потихонечку, подталкивая людей к увольнениям, могли как-то адаптировать свою занятость, но не быстро. Но основной вывод из этого слайда — очень высокая мобильность. Это примерно треть, если считать, что это каким-то образом равномерно распределено, то это означает, что средняя компания за год меняет треть своего персонала. Одни меняют 20 раз, а другие — раз в 20 лет, но масштабы этого движения значимы. Наше объяснение заключается в следующем: для того, чтобы экономика устойчиво, из года в год, из шока в шок воспроизводила примерно одну и ту же адаптационную картину, необходима особая конфигурация институтов. Эти институты влияют как на занятость, так и на заработную плату. В той части, в которой они влияют на занятость, они должны тормозить компании в их попытках менять численность целенаправленно. Они должны вводить инерцию в динамику численности. А в той части, в какой эти институты регулируют заработную плату, они не должны сдерживать её резкие колебания. То есть налево мы можем поворачивать быстро, а направо мы это делаем крайне медленно (или наоборот: у нас с одной стороны есть тормоза, а с другой стороны тормозов нет). Как они это делают? Я думаю, что если поставить перед какими-то людьми с проектным мышлением задачу придумать такую конструкцию, как эта, такую сложную, которая, с одной стороны, вела бы себя вот так, а с другой — вот так, то люди, может быть, придумали бы что-нибудь похожее. Но интересно, что это никто не придумал, это всё возникло шаг за шагом почти само.
На этом слайде (у него две половины) левая часть — это то, что отвечает за количество занятых, количественная подстройка, а справа — то, что отвечает за ценовую подстройку, за заработную плату. Давайте начнём с заработной платы. Что может тормозить компании? Это высокие издержки увольнения, которые вводятся трудовым законодательством (нужно выплатить определённое пособие, предупредить и т.д.). Какая компания прежде всего нуждается в том, чтобы обратиться к массовым увольнениям? Та, у которой тяжёлое финансовое положение. У неё зачастую нет денег, чтобы зарплату платить вовремя, куда ей. Значит, она не может делать это быстро. Она может это делать, но это будет медленно, растянется и так далее. Вот, с одной стороны, высокие издержки. Это связано с тем, что мы широко не практикуем такой способ увольнения, который характерен для американского рынка труда — массовые увольнения, layoffs, мы это не используем. Ещё одна вещь, которая тоже влияет на инерцию здесь, это высокая зарегулированность товарных рынков, потому что высокое регулирование товарных рынков и рынков труда усиливает одно другое. По данным OACD, Россия отличается исключительно высокой степенью зарегулированности товарных рынков. Это означает, что слабая конкуренция, это означает, что компании, которые далеко не чемпионы по эффективности, могут долго существовать, не увольняя. Относительная устойчивость — почему относительная, а не абсолютная? Потому что применение законов, как мы знаем, часто далеко не полное, избирательное, ну и есть возможность людей подтолкнуть к тому, чтобы они ушли сами. Устойчивость не полная, что-то меняется, но медленно.
Теперь заработная плата: почему она такая невероятно реактивная? Прежде всего, для того, чтобы она была такой, должен быть низкий минимум, низкая минимальная заработная плата. Она у нас низкая. Сразу скажу: в силу разных обстоятельств она у нас высокой быть не может. Я дальше, когда покажу слайд, скажу, почему. Дальше мы можем взять эту зарплату, структурировать очень хитрым способом, имея умеренно большую постоянную часть, а всё остальное у нас будет в виде премий и различных бонусов. А премии и бонусы мы можем взять и привязать к результатам деятельности компании. Если дела идут хорошо, если всё на подъёме и скорость у нашего паровоза возрастает, то выгоды от этого мы делим с работниками; если дела плохие, если паровоз сбавляет скорость, если он начинает еле-еле двигаться и потребляет топлива больше, чем выдаёт скорости, то все эти издержки мы тоже делим с работниками. Такая хитрая система дележа риска. Собственно, наши компании так и делают — не только коммерческие, но примерно то же самое происходит в бюджетном секторе, когда возможности платить заработную плату учителям и врачам во многом зависят от того, какой у школы доступ к ресурсам местного бюджета. Тут есть и другие элементы, я не буду тратить время; всё вместе это даёт гибкость — высокую гибкость зарплаты, относительную устойчивость инерции занятости. Этот механизм не настолько сложен и замечателен, как эта конструкция, у него не такая чудесная эстетика, но тоже квадратики такие же полукруглые, как эти цистерны.
Дальше. Вот эта система, она работает, она даёт возможность рынку работать именно таким образом, как он работает. Низкий порог заработной платы, слабая поддержка безработных — очень низкое пособие, а значит, я не могу, потеряв работу или столкнувшись со снижением заработной платы, сказать: я пойду в безработные и буду получать пособие, невысокое. Но на него можно жить, и я буду искать достойную работу. У меня есть две опции: либо работать за сколь угодно малую зарплату, либо делать что-то полуформальное. И то, и другое мы видим. Поэтому слабая поддержка безработных является очень важной характеристикой. Двухъярусная заработная плата, жёсткая законодательная защита занятости и всё то, о чём я говорил. Но в целом мы можем характеризовать это так: неблагоприятная институциональная среда и неэффективное государственное регулирование, как следствие — низкая конкурентоспособность экономики и низкие темпы создания рабочих мест. Если эти характеристики посмотреть в сравнении, то вот индекс жёсткости, то есть издержки увольнения. Мы видим, что Россия среди других стран выглядит как страна с достаточно высокими издержками. Тут идут дискуссии: одни дают оценки, что это чуть ниже, чем в других странах, мы считаем, что это вопрос спорный. Наша позиция заключается в том, что здесь есть над чем думать и есть определённое пространство для либерализации.

Вот минимальная заработная плата, как она соотносится со средней. Мы видим на протяжении всего периода, что она была низкой, большую часть времени она была ниже во время последнего кризиса она была повышена до четырёх с чем-то тысяч, со следующего года она будет 6000. 5205, прошу прощения. Но по сравнению со средней заработной платой это не окажется много. Почему высоким МРОТ не может быть? Потому что он единый для всей страны, и, устанавливая его, мы должны думать не только о Москве, где средняя заработная плата в районе 50000, не только о Тюмени, где тоже высокая, но и о регионах весьма экономически слабых. Там, если средняя зарплата 10000, а МРОТ составляет 5000, то это соотношение уже А это по всем мировым меркам уже немало. Если мы не хотим убить рабочие места в этих депрессивных, слабых регионах, мы должны быть очень осторожны. Здесь есть свои решения, как это делать надо: просто забыть про МРОТ, может быть, перейти к региональным минимальным заработным платам. Но это не так просто и пока что, кроме записи в Трудовом кодексе по этому поводу, реально мало что сделано. Вот похожая картина с пособием по безработице: мы тоже видим, что оно очень низкое, среднее пособие сейчас составляет 2600, и понятно, что, потеряв работу, большинство людей на него существовать не может. Значит, это не выход, значит, либо я держусь за свою работу, либо ухожу в неформальный сектор, либо, если есть возможность, ухожу с рынка труда вообще. Профсоюзы оказываются слабыми, несмотря на всё то обилие слов, которое они произносят, и аргумент тут очень простой: если профсоюзы сильные, то, как показывает мировой опыт, неравенство относительно низкое, и вряд ли у нас была бы такая многоярусная заработная плата.
Вот мы пришли к этой многоярусной заработной плате. Это все знают, экономисты и юристы, которые связаны с трудом, которые присутствуют здесь, это знают, а те, кто не имеет отношения к экономике труда, а просто интересуются разными сюжетами, но получают при этом зарплату, могут просто посмотреть на свою зарплату и прикинуть, что у них постоянного, что у них переменного. Конечно, это не означает, что все 100% имеют именно такую конструкцию, но, по нашим данным, примерно 70% у нас такую имеют, а в США с суперлиберальным рынком труда такая конструкция типична примерно для трети, при этом доля переменной части там очень маленькая по сравнению с огромной долей у нас. Кто там имеет — тот, кто занимается торговлей: я продаю пирожки — с каждого пирожка я получаю свою долю. Вот наша заработная плата, юристы всегда могут сказать, что это можно опротестовать через суд, эту переменную часть засунут в постоянную, но мне юристы говорят: нет, не пытайтесь. Идём дальше.
Что всё это даёт: такая привязка даёт встроенный проциклический стабилизатор. Возвращаясь к сегодняшнему замечанию Ольги Юрьевны Голодец, что низкая безработица благодаря неустанной и благотворной работе правительства, я бы сказал, что не «благодаря, а «несмотря на. Что мы получаем: мы делим риски между компанией и работником; мы компенсируем все изъяны избыточной жёсткостью, которая есть в регулировании; мы усиливаем тем самым неравенство по заработной плате, потому что если у нас компании очень разные с точки зрения финансового состояния, одни банкроты, а другие супербогаты, и всё это транслируется в заработную плату работников, то мы тем самым, конечно, увеличиваем неравенство. А увеличивая неравенство, мы стимулируем текучесть — это значит, что я могу всегда найти какую-то работу через дорогу, где я буду получать больше и делать то же самое. А если мы стимулируем текучесть, то это означает, что для работодателя нет никаких стимулов инвестировать в подготовку и переподготовку кадров: я вкладываю деньги, а он завтра уйдёт. И это достаточно общий мотив.
Как у нас обстоит дело со временем? Время движется. При этом некоторое время назад мы провели обследование: во всех субъектах федерации мы спросили представителей судов, трудовых инспекций, служб занятости, работодателей и профсоюзов, как они оценивают соблюдение трудового законодательства, и они все сказали, что это большая проблема. В результате мы получаем вот такую картинку: если взять все страны, которые есть, разбить на две группы — труд сильно регулируется и труд слабо регулируется, а с другой стороны — соблюдение этих законов, полное и слабое, то мы получим, что англосаксонская модель — это слабое регулирование, но хорошее применение, европейская модель — это сильное регулирование и сильное правоприменение, а у нас мы вспоминаем известную фразу, которую приписывают то ли Салтыкову-Щедрину, то ли Вяземскому: «Строгость российских законов компенсируется их несоблюдением. Эта конструкция даёт возможность рынку труда жить и адаптироваться, пусть и с теми издержками, которые у нас есть. 
Надо сказать, что эта модель в таком виде, в котором она сложилась, оказалась для многих удобна. Она удобна для работников, потому что они боятся безработицы, они слабы против своего работодателя, у них нет перспектив на рынке труда, потому что новые рабочие места не создаются, и они зачастую готовы платить снижением зарплаты за сохранение занятости.
Конечно, мне скажут, что никто не готов, люди возмущаются, но реального выбора очень мало. С другой стороны — компании, фирмы: они перекладывают риски, которые есть на рынке, на работников, частично — на государство, но при этом они сохраняют возможность адаптироваться к шокам, потому что эти встроенные стабилизаторы, эта гибкая заработная плата, дают им возможность это делать. И понятно, что в такой ситуации у компании нет никакого стимула к тому, чтобы лоббировать реформы, им это не нужно. У самых богатых компаний (ресурсных, нефтяных) доля труда в издержках очень мала и их это очень мало волнует, даже если они своим сотрудникам платят низкие зарплаты. А для правительства, понятно, низкая безработица — главный политический приоритет, высокая занятость тоже очень важна. Оно в этом пакете это получает, и можно всегда сказать: у нас очень низкая безработица, пусть все остальные страны на нас смотрят, завидуют, берут пример. Как сказал Топилин недавно, нам есть что рассказать другим странам про создание рабочих мест и решению проблем рынка труда. Но всё это хорошо вписывается в общую институциональную модель, в то, как это сложилось в стране в целом.
И ещё одна история, полупсихлогическая, которая здесь тоже вписывается, и это подтверждается многочисленными исследованиями: мы очень боимся безработицы. То ли это нам в советские времена внушили, а потом это транслировалось уже, но исследования, которые мы проводили, показывают, что страх безработицы только в слабых латиноамериканских странах такой. То есть в странах англосаксонских, где защита труда очень слабая, где человека можно уволить за три секунды, не боятся безработицы, а мы очень боимся безработицы, несмотря на то, что безработица очень низкая.
Кто оплачивает такую адаптацию? Ведь, как я сказал вначале, за всем этим кроется определённое распределение издержек. Если у нас кризис, на кого эти издержки ложатся? В рамках стандартной модели они ложатся на тех, кого уволили в кризис, а потом начинается подъём — и кто является первым бенефициантом этого подъёма? Те, кто, будучи безработным, получают работу или возвращаются на своё старое место работы. В этой модели всё не так, потому что реакция через заработную плату означает, что издержки приспособления размазываются по всем. Гибкая заработная плата, возможность легко убрать надбавку — со всех всё понемножечку снимается. С другой стороны, когда начинается кризис,  зарплата начинает расти очень быстро, и как по бутерброду кусок масла намазывается — кому больше, кому меньше. Вот такая система, которая имеет свои последствия.
Итоговый баланс. Сложно сказать — есть свои плюсы, есть свои минусы, следствия неоднозначны. Но её очень трудно изменить, потому что рынок вырабатывает защитные механизмы, и всё возвращается на круги своя через какое-то время, с вариациями и так далее. Издержки реформирования велики, потому что непонятно, как это реформировать, скорее всего, нужно реформировать это не изнутри рынка труда, а извне. Но для этого у политиков должны быть стимулы, а стимулы у них, как я пытался показать, очень слабые, поскольку главный политический приоритет — низкая безработица и высокая занятость любой ценой — выполняется. Понятно, высокая занятость и низкая безработица сами по себе есть плюс: выгодно для бюджета, люди не уходят в безработицу и сохраняют связь со своим рабочим местом, медленная адаптация даёт время, чтобы адаптироваться, какие-то конфликты, которые могли бы случаться в связи с высвобождением, не случаются, с индивидуальными конфликтами проще иметь дело. То есть для политической стабильности всё хорошо. Но есть и политические минусы: это бедность среди работников, низкая заработная плата, это неравенство, это слабая социальная защита — на бумаге есть всё, а дальше ты оказываешься беззащитным, без зарплаты, и непонятно, что делать. Есть и более общие минусы у этой системы, они от этого не менее важны: неопределённость, высокие издержки поиска новой работы, с которыми сталкиваются люди, чрезмерная текучесть, о которой я говорил, в конце концов — неэффективное соединение работников с рабочими местами, потому что такие сверхинтенсивные потоки означают, что люди не находят друг друга. Разводы говорят о том, что супружеские пары нестабильны, так же и здесь — эта сверхтекучесть означает, что соединение неэффективно, соответственно, недостаточно производительно. Есть ещё минусы, потому что за всем этим идут отрицательные стимулы к инвестициям в человеческий капитал, то есть в обучение и переобучение. Все знают, что компании не хотят вкладывать в подготовку своих работников. Они совершенно рациональны: зачем вкладывать, когда завтра люди могут уйти? В этом смысле они ведут себя так, как им подсказывают те институты, которые существуют. В конце концов, за всем этим — консервация низкой производительности, и всё это вместе плохо для конкурентоспособности страны, модернизации, благосостояния, социальной сплочённости. Есть плюсы, есть минусы, но непростая вещь — выбрать, каков же итоговый баланс, в плюсе он или в минусе.
Подводя итоги тому, что мы попытались рассказать с помощью этих слайдов, я немножко повторюсь. Мы видим довольно специфическую модель, которая не такова, как в большинстве стран. В этом смысле она не норма, но она не является аномалией, потому что она очень рациональна, она есть реакция на определённые обстоятельства, и она заставляет всех вести себя рационально, разумно, но в соответствии с теми ограничениями, которые она задаёт. Мы видим, что эта модель устойчива, она прожила уже 20 лет, она уже устоялась, укоренилась, уходить не хочет, и её разломать или реформировать не так просто. Что делать в будущем? Это для нас вопрос неочевидный, но, если в силу каких-то обстоятельств наша экономика начнёт гармонизироваться, начнут создаваться новые рабочие места (не те 25 миллионов, о которых говорил президент, а другие, в силу других обстоятельств), то поток рабочих мест, с одной стороны, постепенно создаст возможность для того, чтобы реформировать эту модель и двинуться в сторону нормы, а с другой — создаст стимулы и для работников, и для работодателей для того, чтобы тоже двигаться в сторону реформ, которые бы реконфигурировали это поле, эту модель. На этом я хочу сказать спасибо всем слушателям.



Действующие лица


  • Лауреат Премии Егора Гайдара 2012 года в номинации «За выдающийся вклад в области экономики».


    Владимир Гимпельсон - профессор НИУ ВШЭ, директор Центра трудовых исследований.


  •  


    Ростислав Капелюшников


    Лауреат Премии Егора Гайдара 2012 года в номинации «За выдающийся вклад в области экономики».


    Ростислав Капелюшников - заместитель директора Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений.



Видео о лауреатах



Дополнительно о лауреатах

Владимир Гимпельсон - кандидат экономических наук, автор множества статей и директор Центра трудовых исследований ГУ ВШЭ. Профессор кафедры экономики труда и народонаселения. Ведет активную преподавательскую деятельность, осуществляет научное руководство диссертационными исследованиями.
В апреле 2012 года Владимир Ефимович был награжден орденом Дружбы народов за организацию работы экспертных групп по подготовке предложений по актуальным вопросам социально-экономической стратегии России на период до 2020 года и большой личный вклад в экспертно-аналитическую работу.Расскажите, как и почему вы стали заниматься экономикой. 
Я рос в семье историков и хотел стать историком. Родители, считая профессию историка в советское время продажной, пытались увести меня от неё куда-нибудь подальше. В итоге профессиональных метаний, скитаний и заблуждений я оказался на стыке социологии и экономики. В середине 90-х в ходе и в результате сотрудничества с ОЭСР, связанного с экономическими реформами, я полностью ушел в экономику труда, которой сегодня и занимаюсь.К какой научной школе вы себя относите?
К школе моего друга и коллеги – Р.Капелюшникова. Восхищаюсь им и учусь у него постоянно.Какое направление современной экономической науки кажется вам наиболее перспективным?
За всю экономическую науку говорить не готов. То, чем я занимаюсь, кажется достаточно перспективным. Вообще в экономике труда (понимаемой как Labor Economics, а не как малосъедобную мешанину на тему планирования, нормирования или организации труда в советском изложении, что все еще у нас часто встречается) в мире в 80-90-ее годы случилось что-то вроде революции, связанной с обращением к новым проблемам, появлением новых методов анализа и эмпирических данных, с общественным запросом на более строгую оценку государственной политики. Здесь – непочатый край работы с интереснейшими выходами в разные сферы: не только в труд, но и в образование, здоровье, миграцию, демографию, политическое поведение и тп.Какая сфера экономических знаний в наибольшей степени востребована в современной России?
Востребована кем? Если властью, то псевдо-научное обоснование уже принятых ею решений. Если обществом, то, как говорил В.С.Черномырдин, «чего ни хватишься, ничего нет. Какую серьезную проблему ни возьми, нерешенных вопросов гораздо больше, чем серьезных исследований и хоть как-то обоснованных ответов. Исследователей и экономических исследований нам явно не хватает.

В своей профессии (и не только, конечно) надо быть максимально честным. Это и есть важная составляющая гражданской позиции.Ростислав Капелюшников - доктор экономических наук, заместитель директора Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ. Осуществляет научное руководство диссертационными исследованиями. Профессиональные интересы Ростислава Исааковича лежат в областях экономики труда, институциональной экономики, история экономической мысли, а также теории и истории либерализма.Расскажите, как и почему вы стали заниматься экономикой.
В каком-то смысле по семейной традиции. Однако проучившись на экономическом факультете МГУ, я не сомневался, что мне не стоит заниматься никакой практической деятельностью, а имеет смысл попробовать себя в науке. Мне всегда была интересна история экономической мысли (и шире – история идей) и с этого я начинал.К какой научной школе вы себя относите?
Я не отношу себя ни к какой школе; в этом смысле я стою на позициях методологического плюрализма. Тем не менее есть два направления, к которым я всегда питал особую симпатию и особый интерес, – это новый институционализм и австрийская школа. Однако для сугубо эмпирических исследований, которыми я занимаюсь последние годы, привязка к какой-либо теоретической школе, по большому счету, не имеет значения.Какое направление современной экономической науки кажется вам наиболее перспективным?
Мне трудно выделить какое-либо одно направление или даже несколько из них. Кроме того, экономическая наука сейчас настолько разрослась вширь, стала настолько неохватной, что в долгосрочной перспективе самыми перспективными почти наверняка окажутся направления, о которых я ничего или почти ничего не слышал. Зато мне легко ответить, какое "направление" я считаю абсолютно бесперспективным: это унаследованная еще от советских времен практика многословного наукообразного пересказа (как правило, плохого и неточного) чужих идей, которая в российских условиях до сих пор выдается за науку и примерам которой до сих пор несть числа.Какая сфера экономических знаний в наибольшей степени востребована в современной России?
Мне кажется, что больше всего в России востребованы сейчас практическая (можно даже сказать "менеджеристская"), а также государственнически-нормативная составляющие экономических исследований. Любое исследование оценивается на предмет того, а что оно может дать для политики государства? Эта "государство-центричность" не вызывает у меня большой приязни и в известном смысле кажется признаком интеллектуального аутсайдерства.Как Ваша гражданская позиция влияет на Вашу профессиональную деятельность?
На этот вопрос мне трудно ответить однозначно. Наверное, в конечном счете они как-то связаны, но очень неявно. Во всяком случае я мог бы сказать про себя, что никогда не останавливался перед тем, чтобы идти против течения – против господствующих взглядов и представлений, даже если за ними стояли самые авторитетные и уважаемые люди. В каком-то смысле готовность противостоять господствующим тенденциям, отказ следовать интеллектуальной моде, борьба с мифами (не только в науке, но и в общественном сознании) – так, по-видимому, и может выражаться принципиальная позиция академического исследователя.